Он – крылатый строитель, то есть, сооружал самолеты,
которые летели-летели;
он был в какой-то мере счастливым,
ибо мог смотреть ввысь, говоря – там живут дети-дети ибн тe
такие гудящие чада, которые падают
Ребенок упал, неся отца и его друзей в своем чреве,
огненном чреве.
Никого не осталось. Косточки самолета –
пястные, фаланговые, обгоревшие,
расчерненные по пустынной равнине.
Об этом говорили на всех телевизионных каналах Украины.
Событие вызвало резонанс даже в какой-то секте.
Я же слушал об этом передачи по радио "дворовая скамейка".
Хоронят в братской могиле, генерал звонит его жене – скажи-ка мне, милая, что написать от тебя на мраморной стене?
Я, отвечает, не знала, я мама, мыла себе раму
до костной белизны, после смотрела сериалы,
ты что, думаешь, при таком раскладе,
есть ли в голове место для какой-то там смерти,
для какого-то ада?
Полистай ежедневник – всё расписано,
нет такого времени, нет такого свидания,
вот, остывает его ужин, сохнут его джинсы,
слышишь, генерал, не звони больше,
это жестоко,
я расскажу об этих шутках своему мужу,
и тогда, враг мой, будь осторожен.
Синий генерал плачет и кладет трубку.
Мама моет раму и смеется таким смехом,
железным, таким же, как его самолеты, таким,
от которого съеживается пространство.
Она принимает сигналы по внутренней рации
от своего мертвого мужа. Идет к гадалке.
Та подтверждает ее ненадежные надежды и догадки,
просто желая заработать еще копейку.
Считает деньги, пестует алчность,
а женщина идет по аллее,
сохнет у телефона, готовит сто первый ужин –
верит-верит-верит.
Но даже генерал более не звонит
Раскрывается пастью небо, и мелкие капли слюны
капают на ноябрьский подоконник,
складываются в буквы на стекле, –
вот дорогая и всё, только так отныне могу говорить с тобой о твоей остановке сердца.
И оно запускается, в какой-то миг, когда она всё очень
понимает – 60, 80, 100, 160 ударов в минуту,
миллионы сверчков внутри стрекочут, стучат лапками,
и она вскрикивает от испуга,
замирает на белом фоне того же неба.
Вдруг звонит телефон и она бежит, бежит,
словно заправский олимпийский чемпион, скользя тапками по паркету –
"Ну как же, вдруг это он звонит, наверное же, да, конечно же, это он"
(квартирный спринт сумасшедшей – вот и всё, что остается нам после нашей смерти)
СЛУШАЙТЕ, ДАША...
Господи, зачем вылепил меня таким, сделал бы лучше другим,
вырвал из жара и смерча, – но прошу, не серчай за просьбы и игры, –
это просто желание прямоты и совести,
не больней и не более.
* * *
В возрасте двенадцати, что ли, лет с дворовыми приятелями играли в Зарницу
загремел в плен, враги устроили игрушечные пытки –
сдавливали палец разрезанной вдоль молодой веткой,
царапали кисть бутылочным стеклом,
я краснел и отвечал – никогда не выдам пароль
тогда один из подростков поднес к моему лицу
собачьи испражнения на конце тоненькой ветки,
и я разревелся,
вырвался и побежал (впервые) жаловаться отцу.
потому что я терплю любую боль
кроме неуважения
я выношу любые порезы
кроме цинизма и пренебрежения
За невыносимое стукачество я набил морду старосте
на урок английского в качестве протеста
против превращения нас в механических зомби
принес в рюкзаке кота, выпустил, после надел рюкзак на голову
довел козла отпущения до того, что тот не мог появиться в школе,
вынудил учителя-садиста уволиться
тем, что сидел на его уроках под полосатым зонтом,
а он был крайне суеверен (мне же постоянно было просто больно)
в десятом классе меня уже считали активным пидором, хотя всё случилось потом,
в одиннадцатом за мной окончательно закрепилась роль
антисоциального элемента,
которого, однако, все действительно любили, и этой любовью я был пресыщен и раздавлен
к тому же я был начитан – сложно подловить на незнании
какого-либо предмета,
кроме географии, истории и украинской литературы,
представлял школу на олимпиадах, бардовских конкурсах и в прочих гетто,
но до времени поступления в университет,
меня, понимаете, изрядно погнули.
но я ежедневно был симпатичен всем в группе,
кроме себя
если бы существовали внутренние папарацци,
они бы сфотографировали, что я всегда жил честно и больно, и жил любя.
Сейчас, когда всё так прозрачно и хрупко, будто отрезаю себя от себя,
в эту минуту знаю – единственный, кто меня не забудет
– мальчик, которого я снял с изогнутой жёлтой ивы
он плакал и страшно боялся спрыгнуть,
когда я поставил его на землю – он касался слезами моей руки,
говорил – спасибо, спасибо, только не рассказывайте Петьке.
я успокоил, сказав, что никогда не выдавал пароль,
что вынужден с радостью выносить любую боль кроме
Нет ни совести, ни прямоты, существует момент – когда трещали сверчки,
соприкоснулись – ладонь и слеза, передав что-то ценное сквозь кожу руки\щеки.
...Даша, я тогда понял – даже сверчку нужно – чтоб на радость не находилась печаль,
чтобы каждый знак – что-то да означал, чтобы ежевечерне загоралась свеча,
да такая, чтоб ее затушить, растопить и перелепить сначала.
а невозможность чего-то – для него ни черта не означает.
Тот, кто, как считается, невозможен – просто непреложен и немного обижен,
ощущает меня не как плод свой, а, скорее, как грыжу,
которую нужно любить, потому что не вырежешь.
Господи, зачем же вылепил меня другим, сделал бы лучше таким.
как нужно
...Даша, поскольку в любое мгновение – ап! – я могу исчезнуть,
напоследок очень внимательно, пока не поздно – если долго смотреться в бездну –
сам становишься бездной,
а потому – отвернись, отвернись от меня, ну же
ГОЛОС И МОРЕ
...вдыхаю покой под водой,
свободу – над ней,
любовь – когда волны швыряют на камень,
облепленный острыми раковинами,
словно холодная кожа – инеем.
___
Бледная поверхность воды поднимается, превращаясь –
в барашка, в быка, наконец, – в альпийские горы
так и я – спружиниваю с пляжного желтка – в море, в море,
но черные-черные воры
плавники мне вырвали, чешую содрали,
и поскольку, наверное, разобрали другие роли
господь, подумав, назвал меня топором,
наделив деревянной силой и металлической волей
и швырнул топор в море
Волны бросают меня на облепленный ракушками волнорез – раз!
голени в мелких порезах – два!
из ладоней сочится желе – три!
море рисует на животе картины Дали
С каждым ударом я проживаю голос,
произносящий меня, как искру произносит кремень,
так – море говорит меня, в то время
как я обжигаюсь всяким его словом:
Голос порезов: ...вспоминая тебя, стоящую у окна в лучах крымского восхода
на фоне бежевых гор и зарослей винограда –
думаю, что всё же сошел бы с ума, если б тогда
посмотрел на свои голени –
порезы раскрывались на них подобно
бесконечно алым макам,
ибо – тело предчувствует разлуку
намного раньше ума,
а как это – бог его знает, то есть, один бог, конечно, и знает
он подсказывал – оба раза, когда я любил
последние ночи были длинны словно палеолит –
потому что вот так долго
поют вместе тело и бог, так невозможно
чисто, созвучно, синхронно, настолько звонко,
как бывает только в последний раз
никогда кроме последнего только в самый последний раз…
...Но мне ничего не нужно, кроме
упругого света во время шторма,
ибо я – песок, рожденный лежать свободным,
я – нежность в твоих руках, но я же – в его руках – воля.
Погружаюсь под воду, глотаю стылую смесь, но сила толкает ввысь –
едва успеваю заметить – сияющий горизонт так светел,
как тысяча детских глаз, после –
снова бросает на волнорез,
но – под водой меня произносит голос:
Голос подводного покоя: ...когда кричали голова или сердце –
заходил в ванную, включал воду, стоял, раздевшись,
подставив руки под поток, отрегулированный так,
чтобы коже было хорошо и комфортно.
после, постепенно, с тягостным фанатизмом,
приглушал холодную воду до пианиссимо,
после – возводил ее в ранг высшего молчания,
так, что кипяток становился выжигающей речью –
единственным криком, который я был способен ощущать.
сверху тысяча детских глаз проливала свет отчаянья,
такого, что я сворачивался в раковину под водой
и ощущал подводный покой, как заглушенную боль
...так видишь, видишь – боже, я – эта подводная раковина, свернувшаяся в себя,
сначала скучал по тебе, после – по себе,
наконец – обращался тоскующей пустотой ибо нет тоски хуже, чем тоска ни по кому
нет тоски хуже, чем тоска ни по кому
Но – на хитиновый панцирь обрушивается
подводное течение, вытягивает меня наружу –
"ну что ты, глупенький, и правда подумал, что ты мне не нужен,
думал, я тебя не обнаружу?"
хватаюсь за голову, кружится, – боже, боже,
ты не хочешь меня сейчас – так захочешь позже,
ибо я – твой песок, рожденный лежать свободным,
я – твоя раковина, свернувшаяся в себя,
до теменных костей заполнен твоей водою,
никогда не знавший, но – забывающий тебя,
разве можно так выжигать, калечить меня, – любя?
течение выталкивает ввысь, на поверхность –
"только так, единственно так и нужно – любя".
И снова волны бросают меня на облепленный ракушками волнорез – раз!
голени в мелких порезах – два!
из ладоней сочится желе – три!
море рисует на животе картины Дали
Голос настоящего: ...живу, закрывая живот щитом, поскольку – море рисует на нем картины
острой галькой,
засохшей глиной
если бы нашел свой потерянный мобильник,
то набрал бы засекреченный номер –
сказал бы – позовите, пожалуйста, море,
а когда оно подошло бы –
я бы приказал: или рисуй сильнее,
или заканчивай эти сальвадоровы игры,
я слишком помню, что всё это – слишком временно,
но так же знаю, что ты во мне – слишком вечно,
за это можешь меня изувечить,
но – оттого не стану любить тебя меньше,
всей своей – временностью – человечьей,
всем своим жженьем песочным,
всей своей ветреностью и искалеченностью,
и потому изначально ты – отвечаешь мне тем же.
поскольку у меня почти не остается времени,
чтобы почувствовать: ты – единственное, владеющее мной
и ты единственное, обладаемое мной,
рисуй на мне – сильнее, больнее, откровенней, неповторимей, рисуй немедленно, теперь же, пока я еще способен говорить, –
или же, – если ТАК невозможно –
уничтожь меня
...в море трудно, ветрено, больно только первое время,
у меня уже наступает, наверное, третье –
и я вдыхаю покой под водой,
свободу – над ней,
и любовь – когда волны швыряют на камень,
облепленный острыми раковинами,
словно холодная кожа – инеем.
