Ну, ноги в тазике, водой наполненном,
Водой горячей из электрочайника,
Ответьте как-то на мое отчаянье.
И пальцы движутся без воли в общем-то
С кем, ноги милые, свою мгновенную
Минуту смерти разделить придется нам?
Я не о том, кто рядом будет мучиться,
Я вот о чем: а кто числа такого-то,
В такой-то час, минуту – тоже кончится
Одновременно с нами, ноги теплые?
Китаец, может быть, а, может, грек,
Тот человек – наш самый близкий родственник,
Ровесник в смерти, синхронист невидимый.
Его примет, увы, совсем не знаем мы.
И пальцы движутся: тупые наросты,
Отростки мокрые и бестолковые.
Ищу тебя, китаец или грек,
Чтоб чокнуться кефиром и запеть
О бестолковой живости ноги,
Торчащей радостно в тазу, как красный овощ.
В моей воде разведена морская соль:
Из супермаркета она, но натуральна.
И ноги в ней краснеют и торчат.
А голова над огородом плачет,
Хохочет и не может замолчать.
И голова туда-сюда качается
И грека голова туда качается
Китайца голова сюда качается
Как язычки колоколов качаются
И производят общий перезвон
Как будто сказка вовсе не кончается
И это правда: сказка не кончается
ПОЭМА О ЖЕЛТОЙ ВОДЕ
Осень на кладбище в Песочине.
Камень на камне на каждом холме.
Лист на листе –
На одном, на другом:
Кленовом, березовом, липовом.
Смотришь с вершины холма одного
Видишь – вершина другого холма:
Желтое, желтое – прямо в глаза
Бьет, будто
Волны
Вливают
В глаза
(Ужас, какая большая волна!)
А вокруг никого.
Если прицелиться, можно попасть
И между желтой воды различить
Новый сиреневый камень.
Вот человек задохнулся, а те
Астму схватили – не жить, а свистеть?
Что мы об этом узнали:
1.
А утро было долгим, и они
Хотели ехать к сыну на работу.
Родители заметили, что он
Немного не в себе. Он за обедом
Высказывал нелепые сужденья.
Он что-то о картошке лепетал
И о вине неправильного цвета.
А ближе к ночи, внучку уложив,
Поулюлюкав с ней по-бабушкински на ночь,
В недоумении о сыне говорили.
"Он похудел" – "Ну, мы, когда приедем,
Включу все связи" – "Терапевт хороший"
"Депрессия, должно быть, у него" –
"А, может, истощение. Жена
Его, мы знаем, стерва" – "Дорогая,
Они друг друга любят, и ребенок..."
"И правда, Маша" – "Может быть, его
Отправить в Крым в какой-то санаторий"
"Лицо его – как маска" В разговорах
Уснули, кажется, под утро.
2.
Двумя неделями раньше
Приезжал отец.
Выгуливал сына в парке, как худую борзую.
Сын говорил: "Меня нет, это полный трындец".
Отец говорил: "Что ты имеешь в виду, сынуля?"
Сын отвечал невнятно.
Два дня провели вместе.
По утрам его невозможно было вытащить из постели.
Постель была волнистой и мятой, сын
До утра вертелся на ней волчком, а утром
Спал максимум полчаса, свернувшись загнанным волчком,
Такая себе пародия на Кама-Сутру.
Отец его за два дня накачал отвагой,
Поддержкой и всем таким.
Сводил к врачу, который направил в больницу.
Но сын сказал: я здоров, нигде лежать не хочу.
Отец успокоился и решил:
Все рассосется само собой.
И уехал домой.
3.
А он был мальчик, а она была девчонкой.
А у нее был бант, а у него – портфель.
А у него был галстук, у нее – помада.
А у него был паспорт, ну, и у нее.
К двухтысячному году поженились.
Сыграли свадьбу в маленькой кофейне
Провинциального такого городка.
Играл шансон, и, будто синий скутер,
Лавировал меж столиками дряблый
Усатый тамада. Они женились
И пили водку. Было хорошо.
Сначала жили на квартирах съемных,
А через пару лет решили: в Харьков.
Платочками махали, лили слезы
Вокзальные. А поезд исчезал.
Все как положено. Все было хорошо.
И клетчатые барышни на кухне,
Мужьями припечатанные плотно,
Судачили еще около года
Об улетевших на свободу молодых.
И было это очень хорошо.
В две тысячи втором они вкатились,
Как два мяча, на поле городское.
...движенье на проспекте
Напоминает муравьиную возню.
Ирина, не привыкшая к такому,
Ступила в муравейник. Даже это
Было хорошо.
Ну, ей прооперировали кости,
Вручили палку и сказали: кыш!
И он любил ее, пускай хромую,
Водил ее по парковым тропинкам.
Она оставила работу. Через год
Примерно появилась Маша.
И это было очень хорошо.
Они купили новую квартиру
В кредит. В новехоньком ремонте
Ребенок обучался отражать
Реальность, если можно так назвать
Игру теней и света.
И было это очень хорошо.
4.
Внутренний монолог Саши
Которую ночь не спится.
Неправильная квартира.
То слишком тихо, то слишком громко.
Дурацкий город.
Немыслимый холод от живота к сердцу.
Скоро запоют птицы.
Как приказать мыслям остановиться?
Они на собственные не похожи.
Звучат громче.
Текут независимо. Мысли, стойте! Ирина сука
Кто это подумал? Мог я такое подумать? Ирина скотина
Какая-то мысленная скарлатина.
Нужно спать больше, волноваться меньше. Ирина сука
Господи, кто играет моими мыслями,
Навевает проказу?
Ответь мне, Господи, на все вопросы сразу.
Отчего мне снится Ирина, но не Ирина,
А какая-то образина?
Будто задумала что-то и ее замысел
Растягивается, как резина.
Отчего я сплю не более часа, и в течение
Часа умираю три с половиной раза?
Утром смотрю на жену:
Родная девочка с бантом.
А какие-то (кто?) загружают в мой мозг ерунду
И обзывают ее матом.
А я люблю ее и знаю: она хорошая, она моя.
Или она плохая?
5.
Кожа врача бела, как халат.
А на халате синеет пятно:
Ручка, увы, потекла.
Он молодой участковый, он тут,
Где заболеванья, как астры, цветут.
Бронхит, пневмония, гастрит, ОРЗ.
Он молодой, не успел оборзеть,
Если двадцатку за смену дадут –
Это уже хорошо.
Время идет и больные идут.
Рядом огромным идут и идут.
Врач на привычку настроен, он тут.
Саша с отцом перед дверью стоят.
Как испытанье большое, стоят.
Как испытанье большое, идут.
Входят в его кабинет.
Врач их послушал: и там, и вот тут –
Заболевания здесь не цветут.
Ну, а бессонница, что б ее... Тут
Невропатологи, может, дадут
Больше, чем он, терапевт.
Дал направление в стационар.
Пусть себе дальше идут:
Лишь бы не тут. Тут, как астры, цветут
Бронхит, пневмония, гастрит, ОРЗ.
6.
Она звонила маме за советом.
Он стал какой-то странный, – говорила
Ирина, – он как будто не в себе.
Из-за того я сплю с Машутой в детской.
Ну, нет, он ничего не объясняет.
А он что делает – не знаю. Что ты, мама,
Такого не было давно! Он отчужден.
Подозревала: может, кто-то третий?
Потом разубедилась. Он сказал:
Его проблема секса не волнует.
И это вот его как раз волнует:
С чего бы он не хочет ничего?
Обедает в кафе неподалеку.
Нет, дома он не ест, чего – не знаю.
Не знаю, что с ним, я не понимаю.
Какой-то напряженный. Взгляд холодный.
Он иногда скандалит. Он кричит:
Не притворяйся, сука. Я не знаю,
О чем он! Я бессильна. С Машей мы
идем гулять и бродим целый день
до вечера, чтоб с ним не оставаться.
Что делать, мама? Приезжать? Когда?
В начале сентября? Да, мы приедем.
Его родители должны у нас быть скоро.
Они хотят забрать его на время.
А с Машенькой тогда к тебе поедем.
7.
Внутренний монолог Саши
Спасибо тебе, Господи,
За ответы на мои вопросы.
Цветение твоей воли в моей голове – кстати.
А я-то не мог понять: почему скотина
Странно смотрит на дочку, как замышляет?
Что замышляет – не мог понять, оборванец.
Говорит: "С Машей уедем к матери, ты нас никогда не увидишь".
Я тут же понял: убийство.
Она замышляет убийство Маши!
И меня, как я догадался – травит.
Подсыпает что-то в жареную картошку,
В вино какой-то уксус мне подливает.
Мужа отравит – некому будет Машу оберегать.
Тогда-то она и вступит:
Ведущая партия на рояле.
Жена – пианист – убийца.
Люди в трамваях замечают мою худобу.
Смотрят, перешептываются, смеются.
"Скоро дочь твоя, – говорят, – погибнет".
Работу пришлось оставить. В последний месяц,
Как только Ирина с Машей выходят из дома,
Иду, как лиса, по следу,
Ни на секунду не отпускаю.
Пока я жив, смогу постоять за Машу.
Любой ценой.
А приедут родители: заберу ребенка
Вместе с собой и уеду.
8.
А утро началось, трамвай гремел,
А дождь стучал, а лестница качалась.
А как бы это утро начиналось?
А точно так же. Это есть – удел:
Густая паутина обстоятельств,
Веревочных случайностей клубок.
Вот так и было. Утро сентября,
Трамвай стучал, а дождь гремел, качалась
тревога в воздухе. Родители с Ириной
поговорили тихо, не при нем.
И кто-то произнес, как эврика,
Как первый снег, как облако в квартире:
"Наш Саша заболел, сошел с ума,
Тут психиатр нужен". Все молчали
В единогласном "да".
Теперь понятно. Теперь они поедут на работу,
Возьмут короткий отпуск для него,
Покажут в городе родном специалисту.
Пропьет успокоительные травы,
Снотворные, возможно, и вернется.
В конце концов, ведь это несерьезно.
Отец: "Ты едешь?" Саша: "Я останусь дома.
Я плохо чувствую себя, вы поезжайте".
Ирина: "А мы с Машей погуляем,
А Саша полежит пока, да, Саша?"
Родители собрались и ушли,
Надежды полные на эврику свою
И веря в скорое решение проблемы.
9.
А дверь захлопнулась. А Машенька спала.
А Ира жарила омлет, варила кофе.
А Саша в ящике нашарил диктофон.
А Саша запись начал – и на кухню.
Сегодня разрешится, Саша знал.
Сейчас запишет он ее угрозы.
Не знает, как, но говорить заставит.
Пусть скажет вслух, что сделает с ребенком.
Пусть скажет вслух, что сделает с собой.
А пленка хладнокровная все стерпит,
И он напишет тут же заявленье,
И запись – доказательство – к нему
Он прикрепит, чтоб милиционеры
Не развернули Сашу восвояси.
И он на кухню шел, надежды полный
И веря в скорое решение проблемы.
10.
Внутренний монолог Саши
Ирина сама все расскажет:
Зачем наняла в соседнем дворе старушек для слежки,
Каким способом убьет Машу.
Она сама все расскажет.
Господи, твоя воля:
Но ответь, за что в семье такое горе?
Мы были так счастливы, трое.
Если Ирина сядет,
Все прекратится:
Есть статья за угрозу убийством...
Но как же ее говорить заставить?
11.
Диалог Саши и Ирины в кухне
Ира, я все знаю.
Я хочу, чтобы ты сама рассказала:
Не заставляй меня обращаться к богу
И применять к тебе силу...
Не говори, что не понимаешь!
Не смей! Ты знаешь, о чем я!
Говори, диктофон включен.
"Она говорить не будет. Ничего не выйдет.
Господи, как иначе спасти ребенка?"
Саша обнимает ее за шею.
"Разве могу, разве я на такое способен?
Но выхода нет, боже".
"Хочешь душить – души", –
Ирина перебивает.
Саша сжимает Ирина не протестует
Саша сжимает
Сжимает
Сжимает
Сжимает
Ирина не протестует
Не протестует
12.
Родители вернулись через час.
Он позвонил им: приезжайте срочно.
Родители приехали. А тело
Лежало в кухне возле диктофона.
А диктофон шумел, он очень старый.
А диктофон трещал, он очень старый.
А диктофон лежал у головы.
Его, как прочее, милиция изъяла.
А диктофон теперь среди вещдоков.
Среди вещдоков он и очень старый.
И день пришел, а утро отступило.
Сентябрьское утро как вещдок.
А все участники ни в чем не виноваты.
СТЕКЛЯННЫЙ ДОМ
Однажды маленький человек
Придумал стеклянный дом
Внутри стоял другой человек
И в доме том
Прохладно было в страшное пекло
Тепло в белесые холода
Жил человек довольный и бледный
И не хотел никуда уходить никогда
Дом стоял в отдаленном лесу
До некоторых пор
Пока торопливый прогресс
Не добрался до этих простор
Построились дороги и многоэтажки
Школы больницы и каталажки
А человек как здрасти вам чебурашки
Очутился вместе с домом во дворе девочки Машки
Жил человек диковат и пуглив
Предпочитал жмуриться чаще
Девочка настойчиво и терпеливо
Подносила питье к стеклянному домику в бывшей чаще
Дотянуться через стекло невозможно
Но любопытство брало свое
Он открывал глаза сначала осторожно
Потом широко как окна и глазел на питье
А в какое-то утро девочка Маша
Незаметно подкралась и он увидел ее
И заварилась такая пшенная каша
Что не проглотить ни в жисть ее
Что же дальше-то было что было дальше
А не было ничего
Стояла-смотрела Маша напротив стеклянного дома
А человек смотрел на нее из нутра его
Между ними большая чашка
Которую пили разные зверье
Прогресс рушился обваливались многоэтажки
Падали НЛО
Превратились в пыль человек и машка
На месте остались чашка и стекло
Внутри стекла прохладно во всякое пекло
Тепло во всякие холода
Каждый раз как с неба текло
В чашке собирается новая вода
* * *
Я не чувствую под собой земли
Вижу: белый дым вдали
Слышу: сизая топь под ногами, топь
Осязаю: рука олицетворяет лоб
Верю: легкий воздух прямо передо мной
А нужна твердая и крошащаяся
Поющая вразнобой
Зовущая за собой
Идти по себе – для
Объединяющая земля
А получается: тополя ля-ля
Машем руками куда-то вбок
Хлопаем веками, ощущаем песок:
Смотрение в землю и конъюнктивит
Песочное чувство в глазах роднит
Переступи-ка ножкой: а топ да топ?
Нет, хлюп и хлябь, болотный потоп
Уберешь ладонь – потеряешь лоб
Вытащить шнур, выдавить стекло
Выпасть мордою в чернозем
И дышать на нем, и грустить на нем,
И любить на нем
И остаться в нем
* * *
Тихо, неслышно снует человек в вышине ужасающе
Громкой, опасной и синей, неистово синей
Эти ли хромкие тропы написаны были
Белым как соль и крошащимся тоже, как соль
На асфальтово-черной доске?
Школьная тихая даль из-за парты последней
Такая нечеткая
Как сине-растертое пятнышко ручки на белой-пребелой руке
...и бьют барабаны огромную дальнюю дробь барабаны огромную дробь!
А там человек, очень тихий неслышный прозрачный
От грохота в дрожь превращается
А дрожь превращается в дождь
А дождь, будто дождь: прекращается
...и бьют барабаны огромную дальнюю дробь барабаны огромную дробь!
* * *
Как не утонуть в этом омуте каменном, как не отупеть
От разных кирпичных дел? Нам известно из законов физики: камни не держатся на воде
А вода кругом беспросветная и кромешная, совершенная одинокая
Самая что ни на есть вода
А мы неуклюжие и неприкаянные изваяния, топоры плавающие,
Рыбы говорящие, снявшие чешую
И самые что ни на есть прекрасности обитают вокруг и около но
Никогда не рядом, это ли тоже физики закон?
С оттопыренными руками каменными носами мы тонем куда-то далеко-далеко
Где положено дно, там нет его
А есть самое настоящее ничего
И мы, идущие под каменными парусами
С пузырьковыми словами, топорными головами
И прочими чудесами в нутре его
* * *
Земля хороша вплотную
Если зарыться в нее ушами и носом, напоминая крота
Перерывать и самые черные крошки выбрасывать на поверхность
Делая это только с пеной у рта
Наработавшись лечь на те самые крошки
Как на горошины и быть принцессой на них
Если горошин много, кажется: так и нужно
Если горошин мало, лезут всякие мысли
Становится неудобно
А это противоречит тому, что земля хороша
КИЕВСКИЙ КОЛЛАЖ
В книжном магазине вижу:
"Арсен Ревазов, роман "Одиночество".
Плюс бонус: первая глава нового романа"
Из чего следует, что некоторые книги похожи
На стиральный порошок
Или шоколадный батончик,
В рекламе которых говорится, что
Купив столько-то грамм, вы получите
Бонусом бесплатно некоторое количество
Порошка или шоколада
+++
Профессор принимает экзамен
Откуда-то достает сборник,
Изданный в честь юбилея
Кажется, Луганского мед. университета
Находит стих
Плохой стих об аборте
Читает до половины, растроганно плачет
Старый профессор, ежегодно боящийся увольнения
Но держится прочно
Моя мама, преподаватель, говорит:
"С преподавательской работы
Главное уходить прежде, чем делаешься
Смешным"
+++
Жующий чизбургер человек вспоминает:
"Раньше в МакДональдс ходили как на праздник
Помню, в день зарплаты всегда позволял себе
Такую роскошь
Шел домой наевшийся и довольный
Юность прошла:
Родители постарели
И МакДональдс
Больше не роскошь"
+++
На Площади Независимости
Полупустые армейские палатки
Пожилые сотрудники "Укрпошты"
В синей униформе и тряпичных тапках
С блошиного рынка
В конце рабочего дня
В центре площади с туристическим евроремонтом
И недоступными им торговыми центрами
Смеются и курят:
"Это же счастье, всю жизнь пробыть в Киеве:
Можно под таким фонтаном сфотографироваться
Или еще в палатках посидеть"
+++
В парке Великой Отечественной Войны
Происходила свадьба некого Винченто
Так было написано на номерах его лимузина
Вокруг летней сцены рассеяны люди в черных костюмах
Чтобы никто не нарушил целостность свадьбы Винченто
Винченто! Кем бы ты ни был, итальянцем или пингвином,
Я видела твою свадьбу, прогуливаясь неспешно посреди
Цветущего маем Киева, большой зелени и каменных лестниц
Я всегда буду знать, что Винченто женился
На некой Елене в мой неотягощенный делами
Прогулочный майский день в пышной столице,
Своим вездесущим пафосом
Навевающей воспоминания об известном
Пире во время чумы
+++
Пять суток подряд из CD-плейера Битлз
Десяток человек в двухкомнатной съемной квартире
Спать на диване втроем с Машиным другом Сашей и Машей
Впрочем, скорее не спать, поскольку
По утрам кто-то просыпался,
А по ночам кто-то возвращался,
И бесконечно росли горы посуды и шума
Утром некто предположил, что мы случайно
Уснули в мебельном магазине,
Теперь он открылся, кругом люди,
А мы лежим на одном из выставочных диванов
Спать в комнате со старыми электро- и бас-гитарой,
И скрипкой, на чехле которой написано:
"Не трогать. Охраняется ангелами"
Точно, все охраняется ангелами,
Ибо если бы было иначе,
Да нет, какое иначе,
Иначе ничего бы не было
+++
Утренний гей в зеленой кофточке с бабочкой
Рассуждает о Джоне Ленноне
На зеркало в ванной наклеена бумажка с текстом:
"Я на свете всех умней
И красивей и смелей
Вот такой я молодец
Буду жить теперь сто лет"
Он говорит, что его текст тоже впечатлил
Я надеюсь, после прочтения
Мы не обязаны действительно жить целые сто лет
Атеросклероз сосудов сердца и головного мозга
Гипертоническая болезнь
Альцгеймер, сенильная деменция
И что там еще бывает в старости и смерти?
Лучше быть красивым, смелым и умным
Молодым молодцом,
Похожим на стремительного жеребца или
Молодого барашка или кота-подростка
И чтобы так было всегда
Я люблю дурачиться иногда, говорить глупости.
Вышесказанное – дурашливая глупость.
Когда я думаю о старости или о смерти,
Я начинаю дурачиться,
Говорить глупости и тем самым выздоравливаю
Это не выход из ситуации,
Зато весело и не больно
+++
В детстве с папой печатали фотографии
Закрывались в ванной
Включали красную лампу
Устанавливали большое устройство
В один лоточек наливали фиксаж,
А в другой – проявитель
Проявитель особенно завораживал
После того, как фотобумагу держали под лучом света,
Отсчитывая время: "Двадцать один, двадцать два...",
Ее помещали в проявитель, и появлялись лица
Будто из ниоткуда
Затем снимок опускали в фиксаж
Изображение закреплялось
Это настолько яркий образ сам по себе,
Добавлять что-либо еще к сказанному
Не имеет смысла
<Молчание>
+++
Нищий в переходе на Площади Независимости
Поет церковные песни
Пытается иметь церковный вид
Смотрит в небо невидящими глазами
(Похоже на катаракту)
На шее висит большая картонная табличка:
"Приму в дар
Мобильный телефон"
+++
Попала под ливень
Спряталась на первом попавшемся крыльце
Оказалось, крыльцо общежития
Большими белыми буквами на асфальте
Под окнами написано:
"Галя, что мне нужно сделать,
Чтобы ты меня полюбила?"
Машин друг Саша советует бороться с фобиями:
"Просто представьте себе самое худшее, что может
С вами произойти"
На мое ироничное: "Собака может перегрызть мне горло –
Не могу сказать, что мне становится менее страшно",
Отвечает: "Вы слишком привязаны к жизни"
На Контрактовой площади невероятно много голубей,
А возле Михайловского собора китайцев возят
На экскурсии на специальных мини-машинках
Пожилая торгашка сувенирами отвечает иностранцу:
"Сыкс гривен, это стоит сыкс гривен"
Москвичи фотографируются с "Боржоми"
Мгновение останавливается
Замирает в слове
Добавлять что-либо еще к сказанному
Не имеет смысла
СКАЗАНО ЯСНО
1.
Самые ранние дети еще не выросли
Самые поздние не успели родиться
Так хочется реализоваться
Научиться вязать,
Если в руки вложены спицы
А что получается:
Ни вперед, ни остановиться
Мечутся по кругу, как морские свинки
Падают на белые спинки
Откидывают лапки
В общей охапке
Падают, куда бросят, падают без оглядки
Падают смело, будто всё – понарошку
Словно мячик подбрасывают на ладошке
2.
Послушай, крошка, – сказал сосед соседу.
Твоя бессовестная кошка
Переходит на мой балкон и съедает цветы.
Знаешь, сколько стоят мои цветы?
Чтобы вернуть их –
Один ты,
Один, два, три года – каторжной суеты.
Я и так работаю, – отвечает другой,
На машинки, велосипеды, колбасу и цветы.
Отныне буду работать только на твои цветы.
В этом меньше бессмысленности, меньше суеты.
3.
Уехал в другой город
Проходил мимо супермаркета
Всё как дома
Такой же кофе и пиво того же ассортимента
Вышел из метро и не понял:
То ли Киев, то ли Москва
Одинаковые машины, одинаковые дома
Асфальтовая целина
Офисные леса
Экспедиции первопроходцев
Один утонул – другой тут как тут
Двойная разделительная полоса
Как дома, ездят и обгоняют
Застыл, разведя руки
Мешаю движению толпы
Толкают, иногда матерят
Тут же забывают
Железные машины выстраиваются
В пробочный ряд
Ошалело гудят
Беременная кошка
Быстро проносит между ними
Будущих котят
4.
На балконе апрель
Эти мелкозеленые штуки
Незаметно растущие
Неведомо как и конечно
Неведомо в где
Этот странный не снег и не град
Просто белые штуки
Несомненно имеющие
Отношенье к воде
Это я однозначно процентов на
Семьдесят точно
Состоящий из этих зеленых и белых
Неведомых штук
Черт-те чем занимаюсь
По полутора метрам слоняюсь
Белье на веревки как белые флаги цепляю
Будто сигналю: сдаюсь
5.
Послушай, крошка, – сказал сосед соседу.
Я отработал твою оранжерею.
Три дня ничего не делаю, жру и жирею.
Позволь мне остаться бесплатным садовником.
Есть униформа: фрак и кеды.
Другой лежит под цветами, ничего не слышит.
Комната доверху в редких розах, он еле дышит.
Пошевелиться не может
У первого в руках ненужные спицы
С каждым словом изо рта выпрыгивает цветок
Первый говорит и не может остановиться
Другой не может не задохнуться
СТИХ О ЛЮБВИ
Милая! Моя любовь не имеет имени,
как непричесанное облако,
летающее молоко.
В ее названии –
бесконечно расширяющееся "о".
Когда маленький я сумасшедше кричал
до полуночи,
а как вырос побольше, выдал боевой клич:
Авега! –
Ты еще не родилась, а я не подозревал,
что в причудливом времени мы всегда слились.
Каждая школьная контрольная, стометровка бега,
каждый дворовой шаг,
каждая секунда больная и небольная –
была предваряющим обучением с тобой дышать.
Дурацкое дерганье девочкиных косичек,
подростковые недомысли о гадостях земных и жизни в раю
оказались затянувшейся репетицией
кульминации, когда я сжимаю и не отпускаю косичку твою.
Родная! Я к твоему приходу вечность готовился.
Учился на первом курсе, ты зависала рядом в Шевченковом саду.
Мы ходили по одновременным улицам, а я творожился и морковился,
думал: топчу круги в аду.
А мы воздухом дышали тем же, в одних секондах покупали одежду!
Я, дурак, считал: любовь только в Москве живет.
Я был, как холодильник, белый, будто зимний велосипед, неподвижный,
и не знал, куда прислонить свой толстеющий живот.
Я, как разгильдяй-студент, прогулявший семестр,
читал учебники времени в экспресс-режиме.
Сначала был пьяным дураком, потом дураком трезвым,
отбеленным грустью, выжатым на сотнях оборотах отжима.
Милая! Я потом лег, будто пчела в коконе:
не гудел и совсем не летал.
Кто-то рядом обогревал, а кто это, я не замечал.
Думал: люблю, потому как измочалился и отчаялся.
Я так полтора года лежал.
Город тужился и рожал сезоны поочередно.
А наше время – одно и то же,
не подкрепленное пространственным пересеченьем,
тужилось и рожало тоже,
делая нами – людьми-грифелями –
улично-городское черчение.
И когда мы у всех вымолили прощение:
у Владика, которого в детстве дразнили на даче,
у ежика, обиженного в пьяном подростковом угаре,
у мамы, практически родившей меня дважды, ибо
спасшей от смерти,
мы столкнулись лбами в кинотеатре и сказали: "Здравствуй!
Неудачливые киношники – корейцы".
Простые слова: "девочка", "солнышко",
складывались по буквам, будто картина мира,
выпрыгивали наружу – такие новые,
будто не только мы, но вообще их – не говорили,
каждое новое слово рождалось
примерно один раз в неделю,
а теория общего времени
перестала быть умозрительной канителью.
Милая! Пока ты ходишь в гости,
я – пишу, полный любви и злости,
оттого, что взялся за стих,
не имеющий финала, а только – начало:
любовь не имеет имени,
как непричесанное облако,
летающее молоко.
В ее написании –
бесконечно расширяющееся "о".
ПЕСНИ ВОКРУГ ВОСКОВОЙ ПИРАМИДКИ
1.
Хотелось бы некоторые вопросы
Поставить ребром, а некоторым под ребро
Ткнуть указательным пальцем и сказать:
Это что за впадинка между ребер?
Нужна ли она для того, чтобы
Продольно вложить в нее палец кого-то родного,
Или чтобы вложить в нее сантиметровую ленту,
Или еще для чего?
Больше того: как ее имя, впадинки?
Впадинка – это прозванье, межреберная борозда –
Анатомическое названье, а имя-то как?
А не знаешь, и я не знаю.
Мы пребываем только в общих чертах.
Как зовут этот запах, который только ты источаешь?
Эту пролетевшую мысль?
Этот грохот?
Мы оба смотрим на восковую пирамидку, стоящую на столе
И оба ничего не видим.
2.
Я вижу, вижу, – ты говоришь,
Этой ранней весной в городе было много фейерверков.
В советское время они бывали несколько раз в году по определенным числам.
Теперь возможно наслаждаться ими множество раз на протяжении года.
Была одна девочка, которой ракета прожгла дубленку, сожгла плечо.
Это можно увидеть написанным на левом ребре пирамидки.
3.
Зачем такая витиеватая речь?
Усложнив предложение, пустословие скрыть невозможно.
Где у пирамидки левое ребро? Есть ли у нее ребро? Где ты читаешь знаки?
Я вижу однотонные синие восковые грани.
Нужны ли они для того, чтобы к ним приложить
Белый и ровный лист пенопласта или
Чтобы образовать
Неполное соприкосновенье с ладонью
Или чтоб идеально
Прислониться к столу?
Или чтоб – по прямому назначенью – растаять,
Как и положено любой свече,
Даже если она сделана в форме
Синей восковой пирамидки?
4.
У тебя болезнь, это хуже Альцгеймера, хуже шизофрении.
Пирамидку можно вертеть в руках и подбрасывать в воздух,
А после ловить, будто она сумасшедший мячик.
Этой ранней весной на улице много детей играют с мячами,
Хотя показалось, будто они выходят из моды,
А электронные версии игр заслоняют дворовые.
В советское время было много дворовых игр:
Зарница, войнушки, квадраты, крыши четырнадцатиэтажек.
Я это вижу написанным на правом ребре пирамидки.
5.
Я вижу однотонные синие восковые грани.
То, что ты называешь советским временем – наше общее детство,
И детство – единственное, что имеет имя,
А не названье, не прозвище или определение.
Ты напоминаешь мне о главном, поэтому я
Хочу ткнуть тебя пальцем между ребер, а потом выше,
Под кадыком, а потом еще выше, в центр лба.
Что это, я спрошу, это лоб человеческий,
Зачем он нужен, не для того ли, чтоб
Приложить к нему подорожник или маркером острым
Написать на нем какое-то глупое слово или
Не для того ли чтобы устало ложиться в метро на поручни
Не для того ли чтоб кто-то мог тебя гладить, будто собачку
Не для того ли, чтоб нас погладили, будто собачку,
Меня с тобою, нас, которые я, погладили, будто котенка,
Сказали, ну, что же ты, детка,
Совсем сумасбродишь со своей пирамидкой?
Давай-ка ее сюда, мы с ней разберемся,
А тебе принесем другую игрушку,
С которой всё будет понятно.
И мы радостно побежим, когда нам скажут –
К барьеру,
Делай карьеру, заводи детей, старей, умирай
Все хорошие девочки попадают в рай
Все хорошие мальчики попадают в рай
* * *
Кто-то близко совсем и дышит в ухо:
Намело снега и снег в свете фонарном блещет
Ботинками переступает трещит негромко
Это тебя он, мой мальчик тебя он ищет
Ты на краю не ложись а ложись посредине
Где одеяло верблюжье не где практически пропасть
Край а за краем темно а в свете фонарном
Снег наметенный все блещет и блещет и блещет
Ты одевайся тепло а не то ангина
Бронхит пневмония дружи как положено с шарфом
А не с безалаберным хулиганом
Шея которого обдуваема ветром
Мерзнет в темном темном а в свете фонарном
Снег наметенный все блещет и блещет и блещет
Не говори ни о чем с незнакомцами мальчик
Плотно закрывай на ночь дверцу шкафа
По льду на реке не ходи подо льдом пираньи
В непроглядной тьме открывают рты а в свете фонарном
Снег наметенный все блещет и блещет и блещет
Кто говорит на ухо кто меня ищет
Какая простуда какая рыба подстерегает
В каком месте во льду трещина засыпаю
Темная темная комната а в свете фонарном
Снег наметенный все блещет и блещет и блещет
* * *
На столе лежат вилка, две ложки, кожура от банана,
Стоит чашка недопитого чая. Мне лень убирать.
Я целый день не делаю ничего, я адски устал, я просыпаюсь рано,
Я ложусь поздно, в среду мне исполнится двадцать пять.
Старшая медсестра говорит: вы уже не щенок, но еще не собака,
В общем, ни то, ни сё.
У вас, говорит, амбиций полная (шлепает себя по заду),
Вы лишний раз не похвалите, вы не такая, как все.
Я на нее смотрю, и мне хочется материться.
Хочется дать по морде. Что плохого в амбициях, говорю?
Что плохо в том, что я не пизжу, а работаю, в том, что вам со мной не напиться,
Что я успел пропить свою жопу, будучи щенком, что в этом, говорю?
Я сижу на стуле, трясусь от злости. Это цитата.
(Вдруг кто-то заподозрит умышленный плагиат)
У меня сильная материнская плата.
У меня мощность внутри тысячи киловатт.
Я игнорирую политику и не могу написать оду прогнившей системе.
Взяточникам. Некомпетентным докторам наук.
Превышающим полномочия начальникам. Заведующей моим отделением.
Медико-экспертной комиссии. Симулянту по фамилии Сцук.
Мне в среду исполняется двадцать пять, и это уже больше, чем четверть жизни.
Я немногое уже сделал и еще на многое готов.
Я буду в одном уверен, даже если мне стукнет сто:
Ученым – защищать докторские, пастухам – пасти коров.
* * *
Поле зрения – такая вот дребедень,
Такая штучка капризная, такая штучка.
Из-за него не заметить, что происходит на илистом дне.
Что справа, что слева. Поле зрения учит
Прогибаться, крутиться, подпрыгивать, если нужно.
Учит существованию ежика, кролика и ужа.
Поле зрения учит видеть то, что нужно, а не видеть то, что не нужно.
Наоборот иногда,
и тогда происходит ужасное:
впереди виднеются холмы и реки, холмы и реки,
а слева, возле щиколотки, раскрывает рот аллигатор
или лев или любые другие опасные имяреки.
А ты смотришь вперед – и думаешь: красота, красота.
Круглая земля, острая трава, прозрачная вода.
* * *
Все тебе показалось, что с тобой происходит.
Говорит дядька с острой бородой.
Имярек думает: ну как же, как же. Я видел метеориты,
Видел камни, слышал их голос, точно так же, как твой.
И камни в его голове прыгают и смеются.
Метеориты падают и кричат.
В голове другая эволюция: сильные уходят, слабые остаются.
За окном белка бежит в дупло кормить бельчат.
* * *
Один имярек говорит другому: у тебя есть пианино и кларнет.
Это тебя спасает от потопов, гроз, землетрясений, прочих бед.
Другой отвечает первому: у тебя есть машина и телефон.
Благодаря этому ты способен на разные фокусы.
Мы оба несчастны, – говорят один другому. А слышал,
У третьего есть крутящийся стул и собственный водоем?
Вот кто счастливый, решают они, выпивают еще и слышат,
Как они говорят друг другу: пойдем и убьем его.
* * *
"Я сам себе царь",
Думает громко маленький паучок, и просторная хлябь,
Бесприютная хмарь вторит ему –
"Арь... арь... ааарь..."
То комарик застрянет в хлипкой паутине,
То худая мошка: виси да кушай.
Тут ветер ненастоящий, птицы сыты,
Смерть понарошку.
Деревья торчат повсюду, как возможные доски.
И все пауки ночью серы, как кошки.
* * *
Вот там, говорят, – Одесса, где производят
Всевозможные товары
Где живут остроумные Марк и Сара
И где – поскольку повсюду море –
Не бывает пожаров.
Туда, говорят, можно добраться на поезде,
Или на лодке: в зависимости от того,
Откуда вы родом.
Те, говорят, кто из Алупки или Ялты могут
Воспользоваться пароходом.
Но обычно они остаются дома: каждому свое море.
А поезда вот – едут и едут.
Человека тянет туда, где вода, брусчатка,
И анекдоты о чуждых обитателях
Совсем инородного быта.
* * *
Послушай, Зоя,
у тебя брат дебил, сын шизофреник,
и сама ты какая-то не такая.
Откуда у тебя золото?
Вот и зубы золотые, и руки, и грудь,
И живот.
Тебя будто какой-то божок бережет.
Сколько раз могла быть убита
Кирпичом, трамваем, маньяком.
А всё вертишься, как заводная.
Зоя не отвечает, она немая.
* * *
Он думает: арфа, кларнет.
Это возвышенно, отдает восемнадцатым или
Даже семнадцатым веком.
Там, где такие звуки, должно быть,
Не бывает тоски и скуки.
Или там, где гитары и смуглые люди
В сомбреро. Там все кругом моты и миллионеры.
Он неподвижен на табуретке много веков подряд
Вокруг обои отваливаются, трещат
* * *
Посмотри же, у них на лицах написано:
В 20 часов в салоне стало темно,
Небо перекрутилось в стеклах,
Сотня метров на крыше по тротуару
Передним бампером в дерево.
Ну что ты, что ты стоишь
Посреди костей и обломков,
Закрывая глаза руками, вопишь
Каждому испуганному прохожему:
Что произошло? Кто знает, что произошло?
* * *
Просыпаемся медленно,
Ложимся не вовремя.
Бываем на службе от сих до сих.
Приходим и полуспим стоя, как лошади.
Слушаем тишиной.
Являемся тишиной.
Включаем плейеры, будильники,
Шумим в трамваях, шуршим газетами,
Заводим любовников.
А всё равно – как лошади.
БЕЛОЕ ТАМ, БЕЛОЕ ТУТ
там Леший бродит
А.С.П.
Поёт барышня Ирина с косами:
Яркими гобеленами поднажми:
Я увижу цвета и отправлюсь в путь.
Этот, красный – мак, серебристый – ртуть.
Я прочитаю тебя по ним.
Нет, не так: прочитала тебя по ним.
Волосы расплети и отправь тонуть.
Кран раскрой на полную, хлещет пусть.
Этот, оранжевый, – трепет, зеленый – грусть.
А белый – суть.
Он, по законам физики, всех цветов
конгломерат.
Синий, смотри, – рука,
желтый – переспелый
сон. Ты подожди пока.
Посмотри пока.
Запечатли пока.
Белый, белый идёт.
Наступает белый.
Всё, что уходит – белый.
Всё, что бывает – белый.
Запечатли пока
Посмотри пока
В белом щека
И рука
И спина пока
Поёт толстый бакалейщик:
Я прицелюсь из-за прилавка – и попаду
Я вчера приобрел себе какаду
Я еще не то, братцы, приобрету,
Пока я иду.
Мальчишки бросают камушки
В мои витрины
Они отскакивают, как от резины
Нетушки, – бурчу я под нос, – нетушки
Не разбить мои стеклышки, человечишки
Бабка Прасковья завидует мне
И правильно делает
Женщина Ирина хочет меня
И правильно делает
Мужчина Дмитрий уважает меня и боится
Ко мне почтительно относится моя птица
Не кривляется и не хохорится
Поёт маленькая клетка в суставе бакалейщика:
Ядро, цитоплазма и клеточная оболочка требуют глоточка белка.
Смерть оказалась неожиданна и легка.
То же вчера сказала соседняя клетка.
А ей передала другая соседняя клетка.
Какая-то главная клетка уничтожает нас.
Скоро от сустава останется белая белая белизна
Поёт Ирина без кос:
Закончилось молоко, я отправляюсь в путь.
Как бы не ошибиться и не свернуть
В другую сторону, она
Пугает меня пуще Лешего, пуще сна.
Я не спала уже тысячу и одну ночь.
Приклеиваю к векам скотч,
Замираю в позе суслика и смотрю:
Кипячу молоко, пью горящее молоко, горю.
В магазине утопивший мои волосы, в магазине.
Сторожит прилавок за витринами, крепкими, как резина.
Меняет местами молоко и бананы,
Чтобы я дольше шаталась возле него в поиске товара.
Он переставляет местами мои руки.
Так и иду домой: позорище людское, раскоряка.
Левая рука вместо правой, правая вместо левой.
И я вся, словно кожа вокруг его суставов, – белая.
Поёт бакалейщик без птицы:
Сегодня улетел какаду.
Не могу, сказал, с тобою больше.
От тебя идет какая-то неведомая зараза.
Смотреть больно, боюсь, останусь без глаза.
Не отпускал его, но он вырвался, оставив перо в руке.
Перо белое-белое, словно бананы в молоке.
Поёт Ирина без имени:
Я лежу посреди белизны – то ли снег, то ли мук?,
То ли я в молоке.
Выхожу из дома: дорога легка,
И я иду налегке.
Прихожу: навес, беседка, яблоня,
Мак и ртуть в термометре уличном.
Волосы отрастают, и я не помню,
Что меня привело сюда, было оно
Плохим, хорошим,
Но благодарю за это, ибо тут
Все цвета радуги благоухают
Сияют
Поют
Цветут
Поёт бакалейщик:
Женщина Ирина переехала в деревню.
Забыла меня, отложила на полку.
Птица так и не вернулась.
Ходить становится хромко.
Приобрел себе палку.
Пока я иду
Что я, братцы, еще приобрету?
Белое там,
Белое тут
Отвечают жители города:
Восемь утра, понедельник. Пора вставать,
Идти в метро и маршрутки.
Что за песни да кто их пел, мы знать
Не знали. Нет, не слышали. Леший, должно быть, знает.
И слышал. К нему посылать – посылали
Незаметное, незнакомое, неразличимое, осовелое.
Люди отворачиваются, идут на работу и поют:
К Лешему белое
К Лешему – белое
К Лешему – белое
* * *
Нет у меня ни черта, ни зги, ни окурка, ни светлячка,
Чтобы тебе отдать
Разве что вот: в щепотку складывается рука
И продолжает ждать
И стекается невероятный воздух отовсюду
В сложенные клювом пальцы
И пьет невероятный воздух
Новорожденная птица
И отдают невозможный воздух
Обычные пальцы
Только дотронься до меня
Дотронься
* * *
У вишни нет ствола, а есть плоды,
Так подразумевается обычно.
А как же это вот: что пальцами тереть
Так умопомрачительно шершаво,
И это вот: что положить на нос,
Чтоб он не обгорал, и это вот:
Что вилами так страшно повредить
И это вот, которое назвать
Нельзя, поскольку мы,
Как осло-человеки,
Упрямо упираемся в слова,
А это вот – во что-то, что – за – ними
"О"
* * *
Оно крутится.
Цвета всех радуг на его лице.
Оно крутится все быстрее.
Набирает обороты.
Обесцвечивается от скорости.
Оно крутится.
В какой-то момент оно
Срывается с оси и летит, вращаясь.
Оно летит все выше и выше
Теряет скорость
Падает на траву
Идет дождь
Наступает снег
* * *
Катится колесо по черному асфальту
Железное колесо
Дребезжит и катится по асфальту
Кругом никого
Ничего не может остановить его ибо нет
Даже воздуха и закона трения нет
Оно катится десять миллионов лет
Не тлеет и не ржавеет
Дребезжит
Но звук заканчивается в себе никуда не летит
Ничего не происходит
* * *
Оно лежит в земле
Черная земля покрыта белым
Изнутри все выглядит по-другому
Небольшие крошки по бокам
Большое черное снизу
Рыхлое сверху
Все очень хорошо видно
Обозримо
Вообразимо
Никаких огромных просторов
Пугающих
Растянутых как резина
* * *
Оно катится и видит перед собой горизонт
Нескончаемую асфальтовую тропу
Оно катится слишком быстро, чтобы смотреть по сторонам
И чтобы вниз: там мельтешит до тошноты
Одинаковый горизонт впереди
Никакой не бывает скорости
И нет ничего, что пришлось бы вынести
И нет никого, кому сказать: прости
* * *
Как шерудящий шмель пролетел и – сдрыснул,
Как выпуклая капля упала и – разлетелась,
Как муравей пробежал по коже, секундным зудом аукнулся,
Исчезнув тут же,
Как о такой ерунде остается память?
Страшное,
Неинтересное
Только тогда,
Когда происходит,
Такое прекрасное после ухода,
Ну, как же это возможно?
* * *
Яблони рядом стоят и качают плодами
Бросают плоды на траву и качают ветвями
Листья бросают на землю качают костями
Яблони где, какие яблони, кто?
