Content / К содержанию

Vernitskii
Literature
____________________

   Молодая русская литература   

1999
ДРУГОЕ


Ольга ЗОНДБЕРГ

Стекло + металл как зеркало одного звездочета

К заметке А.Верницкого
'Здравствуй, мальчик Бананан:
характер героя "Писем к римскому другу"'


1.

      Дева тешит до известного предела:
      дальше локтя не пойдешь или колена.

        Локоть - старинная мера длины. Колено (напр., в выражении "до десятого колена" и сходных) - в каком-то смысле тоже линейная мера, только относящаяся ко времени. Кроме того, и локоть, и колено есть парные и располагающиеся "на сгибах" части тела. Действительный любитель сложенья, не ограничивающийся арифметическим смыслом оного, похоже, ощущает чуть ли не на расстоянии хрупкость тел и сам устанавливает пределы взаимодействия с ними, причем настолько "щадящие", что любой сгиб воспринимется как повод остановиться, а парность органов выпадает вблизи из поля зрения. То, что в письме в качестве тела (для убедительности, очевидно) упомянута особа женского пола, свидетельствует не о неуважении героя к женщинам, а всего лишь о его сексуальной ориентации.

      Сколь же радостней прекрасное вне тела:
      ни объятье невозможно, ни измена,

        Обьятье (исчерпание объекта) и измена (его, объекта, исчезновение) - явления, возможные, как кажется герою, не для всех объектов, а исключительно для тел. Все, что вне тела, представляется ему почему-то более прочным и основательным - видимо, он мало склонен замечать исчерпания и потери в этих сферах. Такая повышенная чувствительность к эфемерности именно телесного (по сравнению с эфемерностью всего остального) часто встречается у тех, кого длительное время "били и обижали", причем необязательно в детстве. У людей немолодых, усталых и больных - тем паче.


2.

      Говоришь, что все наместники — ворюги?
      Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

        Конечно, милей тот, кому тоже радостней прекрасное вне тела, а не внутри.

      Как там в Ливии, мой Постум, или где там?
      Неужели до сих пор еще воюем?

        Здесь возникает игра слов с далеко идущими последствиями. "Ливия" появляется в результате аллитерации с наливанием воды цветам в предыдущей строке, т.е., первая ассоциация: не наливал бы герой в этот момент воды цветам, делал бы что-то иное - всплыло бы тогда другое созвучие и какая-нибудь другая "горячая точка", империя-то большая, Ливия или где там, не все ли равно. Но - вторая ассоциация: аллитерационное происхождение "Ливии" наводит на мысль о близком по звучанию "live" - "жить", а это уже далеко не "или где там", Ливия сразу попадает в исключительное положение "страны живых", состоянием дел в которой герой Бродского как бы ненароком интересуется. Где же, в таком случае, пребывает он сам - человек, который определенно еще не умер, поскольку в дальнейших строфах отдает распоряжения по поводу своих скорых похорон? Вероятно, ни там, ни здесь. Посредине. И не хочет ни возвращаться, ни дальше отправляться. Пусть похоронят прямо здесь, в этом "посредине".


3.

      Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
      Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
      Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
      он и будет протекать на покрывало.

        Интонация не превосходства, а скорее зависти к какому-нибудь "зрелому мужу", но это зависть не мальчика к взрослому, а полу-тени к пока живому человеку (это "пока" позволяет ему иронизировать, а не просто завидовать).

        В символическом плане диалог с гетерой подтверждает нежелание героя окончательно перебираться в места непоправимо отдаленные от "страны живых" (отказ дать перевозчику монетку), тем более что не один такой (боковым зрением - "чье-то судно с ветром борется у мыса").


4.

      «Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
      Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

        Взгляд очень варварский, скажем так, в прямом смысле - взгляд варвара на то, что он сам и порушил. Для героя "прожить больше половины" все равно что "разрушить больше половины", т.е. жизнь есть варварство. И в Ливии до сих пор еще воюют, и дальше будут воевать, так уж они, живые, устроены, но я, говорит он, туда больше не вернусь, хватит.


5.

      Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
      Худощавая, но с полными ногами.
      Ты с ней спал еще… Недавно стала жрица.
      Жрица, Постум, и общается с богами.

        Иначе говоря: была сильно привязана к земной жизни (полные ноги), но для жизни слаба (худощавая), и вот, нашла выход. Ее решение, Постум, представляется мне изящным, но для себя я предпочел другое, поскольку аскетическое существование мне, увы, не по силам.


6.

      расскажешь мне известья,

      и скажу, как называются созвездья;

        Рифма уравнивает известья и созвездья в правах - и от тех, и от других, остаются только имена. Рассказать - то же самое, что просто назвать, и большего эффекта от рассказывания известий, чем от называния созвездий, герой не ждет.


7.

      Зелень лавра, доходящая до дрожи.

        Если бы сам герой ощущал дрожь, созерцая зелень лавра, он так бы и выразился - "зелень лавра, доводящая до дрожи". А здесь - речь о том, что лист лавра (благородного дерева) наделен неким качеством ("зеленью", цветом умиротворения или тоски), это качество стремится преодолеть пределы листа, но не может, достигая лишь дрожи, колебания на границе. Параллель между настроениями этого листа и того, кто его созерцает, очевидна.


8.

      Если выпало в Империи родиться,
      лучше жить в глухой провинции у моря.

      И от Цезаря далеко, и от вьюги.

        Значит, существует и третья альтернатива. Кроме метрополии и южной провинции, можно жить еще и где-то неподалеку "от вьюги", то бишь на севере. Том самом, который "крошит металл, но щадит стекло". Тому, кому дорог металл (непрозрачный, но весомый и тяжело доставшийся груз жизненного опыта и житейских впечатлений, который можно тонким слоем нанести на обратную сторону стекла и иметь возможно четко видеть в зеркале собственные очертания), тому на севере делать нечего. Во многих традициях северное направление вообще считается дурным, там находится местность, куда живые (если только они не боги и не герои) обычно не попадают. Лучше жить в сколь угодно глухой провинции, где и пребывают, по Алигьери, все языческие поэты, хоть ничем и не провинились. От вьюги, правда, ближе, чем кажется - и автору писем, и мальчику Бананану. Но этим их сходство, пожалуй, ограничивается.


Страница Ольги Зондберг        К содержанию        Зондберг в "Вавилоне"

Основатель проекта Алексей ВЕРНИЦКИЙ
Редактор Сергей СОКОЛОВСКИЙ
Написать автору