Content / К содержанию

Vernitskii
Literature
____________________

   Молодая русская литература   

2004
ПРОЗА



Георгий АВДОШИН





ФОТОГРАФИИ НИНЫ ТРАУР



На этой фотографии — Нина Сергеевна Траур, моя бабушка. Ее светлое чистое лицо, какое встретишь только на старых снимках, ее теплые грустные глаза, коротко остриженные волосы (после тифа), рубашка из грубой ткани — все это всегда приводило меня в особое волнение...         
Не знаю, станут ли наши лица такими же...         
Это первые послевоенные годы. У Нины двухлетний сын, Леша, который родился в самом конце войны. Бабушка не любила говорить о том, кто его отец, это была закрытая тема, хотя, с течением времени, все улеглось, все забылось.          
Когда Нина уходила на войну, она взяла с собой на память фотографию Алексея Пономарева, которая затерялась где-то в военном времени. Что-то связывало этих людей, но когда началась война, им пришлось расстаться.          
Алексей Николаевич Пономарев — мой дед. Они встретились снова после войны. Как это произошло — одному Богу известно...          


         
          1.
         
          После того, как лекция закончилась, я решил пойти в питейное заведение, выпить пару кружек пива. Была середина октября, было солнечно, тепло. Я подумал, что сидеть дальше в этих пыльных аудиториях совершенно бессмысленно. Лучше гулять. Поэтому и в питейное заведение идти ни к чему, просто купить пива и сесть в парке.
          Я спустился вниз, на первый этаж, посмотрел, кто там есть. Может быть, найду себе собутыльника. Внизу замелькали знакомые лица. Я встретил Журавлеву, встретил девушек с филфака, встретил Антонова с Кустовским, мы с ними вместе учились. Я предложил им пойти гулять, но они собирались на занятия. Я постоял с ними несколько минут, и пошел один. Как хотите, сказал я им.
          Я направился в парк, который находился возле университета, купил по дороге пива, сел на скамейку. В парке почти никого не было, хотя обычно здесь можно встретить много знакомых. Сейчас же только две пожилые женщины совершали послеобеденную прогулку. Я пил пиво и наблюдал за ними. Было, наверное, часа три.
          Потом появилась Аня Ермакова с какой-то девушкой. Они увидели меня, подошли, сели рядом.
          — Ты, я так понимаю, лекции прогуливаешь? — спросила Ермакова.
          — Прогуливаю, — сказал я.
          — И правильно делаешь.
          — Я тоже так думаю.
          — Познакомься, это Катя.
          — Георгий, очень приятно.
          — Мне тоже, — сказала Катя.
          — Хотите пива, — предложил я.
          — Нет, спасибо, — сказали девушки.
          Мы говорили о том, какие замечательные дни стоят, не кончались бы они никогда, потом Ермакова рассказывала, как она ездила в Крым и как ей там понравилось. Мне было не очень интересно слушать про Крым, так как я там ни разу не был. Я не слушал, что они говорили, я наслаждался осенней тишиной и пустеющими деревьями.
          Потом Ермакова сказала, что вынуждена нас покинуть, потому что она договорилась встретиться с Ильей. Я на мгновение растерялся, так как совсем не предполагал, что останусь один с незнакомой девушкой. Ермакова заметила мое волнение, ей как будто только этого и надо было. Она ушла, а мы с Катей остались. Моя растерянность постепенно прошла.
         
          Пока мы были в парке, нам удалось кое-что узнать друг о друге.
         
          Через некоторое время Катя сказала мне, что ей надо идти на лекцию. Мне вообще то тоже надо, но может быть, ты не пойдешь, и мы еще погуляем. Нет, нет, я не могу. Что ж, хорошо.
          Я проводил ее до университета, а сам пошел гулять дальше. Я бродил по центральным улицам со старинными двухэтажными домами. Засунув руку в карман плаща, я скатывал в трубочку клочок бумаги, на котором она оставила мне свой телефон.
         
          Катя в этот же день вылетела у меня из головы. Я вспомнил о ней только тогда, когда встретил ее в университете, неделю спустя после нашей первой встречи.
          — Почему ты не позвонил? — спросила она.
          Я не знал, что ответить. Мне было неловко.
          — Забыл про меня. Или телефон потерял.
          — Нет, не потерял.
          — Ладно, не позвонил, так не позвонил, что теперь об этом. Ты что сейчас делаешь?
          — Ничего не делаю.
          — Тогда, может быть, куда-нибудь сходим.
          — Можно.
          Мы вышли из корпуса. На улице было холодно, поэтому я предложил пойти в кофейню.
          В это раз у нас снова завязался разговор. Мне было легко и приятно с ней беседовать. Я подумал, что Катя очень симпатичная девушка и мне нравиться с ней общаться. Мы пили кофе и улыбались друг другу.
          Когда мы вышли из кофейни, было уже темно. Где ты живешь, спросил я у нее. На Дементьева, сказала она. Так и я живу на Дементьева. Значит нам с тобой по пути.
          Мы сели в маршрутное такси и поехали домой, на окраину города.
          Она жила в двадцати минутах ходьбы от моего дома. Я проводил ее и сказал на прощанье, что теперь-то непременно позвоню.
         
          Я возвращался домой и думал, что вот уже второй раз она появляется в моей жизни. Это казалось мне странным, но мне было приятно, что все так происходит. С девушками я общался тогда мало, девушки, они все ходили и ходили в разных направлениях, все мимо меня, у них под одеждой все было загадочное, привлекательное, а я стоял, думал, как бы, как бы так, что бы такое, что бы, и ничего не получалось, и стыдно, и неловко, глаза опускались, руки опускались, а я ведь уже взрослый, так же нельзя, чтобы за все время и ничего серьезного, так только, какие-то мимолетности, неужели так всегда будет, неужели всегда...
          А тут вдруг появилась Катя, Катя Данилина, с которой мы так замечательно провели время.
          Я поймал себя на мысли, что с удовольствием встретился бы с ней еще раз.
         
          Наступил ноябрь. Все вокруг менялось: на улицах появился снег, а пространство стало плоским и бледным.
          Наши встречи с Данилиной стали происходить чаще. Кроме того, что мы жили недалеко друг от друга, мы еще и учились в одну смену. Так что теперь мы часто возвращались домой вместе. Мы встречались после окончания лекций, в половине шестого, шли на остановку, разговаривали, садились в автобус, ехали в нем, разговаривали, сходили на остановке, шли к ее дому, разговаривали.
          Я уже несколько раз был у нее дома. Мы пили чай с вареньем, разглядывали фотографии.
          В ее комнате было две кровати, одна ее, а на другой раньше спал ее младший брат, который учился сейчас в суворовском училище. Было пианино. Было много мягких игрушек, разные собачки, слоники, попугаи. Был старый моно проигрыватель "Аккорд" и пластинки "Битлз". Мы садились на диван и слушали их.
         
          Несмотря на унылую ноябрьскую пору, настроение мое улучшалось. Видимо, Данилина как то по особенному на меня действовала. После того, как мы расстались с Катей Шишкиной, с которой я встречался почти все лето, я не на шутку приуныл. Да еще осень наступила. Все исчезало на глазах, а я был один и не знал, что мне делать с этой пустотой.
         
          Данилина появилась вовремя.
         
          В один из последних ноябрьских дней у меня было тревожное состояние. На занятиях я никак не мог сосредоточиться, пропускал все мимо ушей. После второй пары решил пойти домой. Вышел из учебного корпуса, пошел на остановку, по пути зашел книги посмотреть, на остановке выкурил две сигареты, пропустил пару автобусов, и пошел обратно в университет. Сел на первом этаже на ступеньки и стал ждать, когда кончится третья пара. Мне очень важно было не пропустить сейчас Данилину…
          Вот, наконец, она спустилась и пошла своей энергичной походкой к выходу. Я сорвался с места, подбежал к ней. Она обрадовалась моему появлению. Мы вместе вышли из здания и вместе куда-то пошли…
          В это день я решил, что хочу быть с ней.
         
         
          2.
         
          Со дня нашего знакомства прошло полтора месяца.
          Седьмого декабря мы отмечали ее именины. Она пригласила гостей, Леню Разногорского, Тину Петрову, Ермакову, других. Мы пили пиво и ели бутерброды с сыром и ветчиной, слушали музыку.
          Вечер шел полным ходом, Петрова играла на пианино джазовые композиции, а мы со Светой Пановой всех веселили: сидели возле красного пластмассового тазика и делали вид, что нас тошнит.
          Когда я в очередной раз пошел курить на кухню, там была Ермакова. Она говорила по телефону. А когда закончила говорить, тоже закурила, и спросила меня, я вижу, у вас с Данилиной дела идут. Идут, сказал я. Ермакова улыбнулась. Значит, не зря я вас тогда оставила в парке, сказала она.
          Меня несколько смутили эти ее слова, я почувствовал, что все это, может быть, и не случайность, а хорошо продуманный план.
          Впрочем, какая разница.
          Я читал, что все женщины сводницы. Это у них в крови…
          Вечер закончился, все разошлись по домам. А мы с Разногорским остались у Данилиной. Не было сил идти домой.
          Мы втроем попили чаю и пришли к заключению, что вечер удался.
          Потом легли спать, мы с Разногорским в одной комнате, Данилина — в другой.
         
          Смутный объект желания данилина…
         
         
          3.
         
          Декабрь — чудесный месяц, потому что сердце волнуется перед Новым годом. В декабре начинается замечательная жизнь. А если рядом Данилина, то тогда пусть декабрь никогда не кончается.
          Мы виделись почти каждый день. Ходили на вечеринки в клубы, ездили в трамваях, пили чай на кухне. Мне было все равно, что делать и где быть, главное, чтобы рядом пахло Данилиной.
          На Новый год мы пошли к Ивановым, Ольге, Ире и Славе, там было много людей, было весело.
          Я надел костюм, а Данилина надела длинное черное платье, потому что она была джазовая певица, а в сумочку положила пистолет, чтобы если кто будет руки распускать, сразу его пристрелить на хрен. Мы сидели рядом, ели салаты, пили вино и водку. Потом наступил Новый год, мы все выпили шампанского, загадали желания. После окончания этой официальной процедуры с шампанским, веселье продолжилось дальше. В общем, встретили мы Новый год на славу. А через пару дней Новый год закончился.
         
          Несмотря на то, что мы замечательно проводили время, я чувствовал какую-то скованность. Я догадывался из-за чего.
          У меня еще никогда не было женщины, а наши отношения постепенно заходили слишком далеко. Это меня и радовало и в то же время смущало. Как там, и что будет.
         
          Данилина сказала мне, что у нее тоже никого не было. Вернее, не тоже, потому что я то ей об этом не говорил, стеснялся. Но она была почему-то уверена, что я уже знавал в своей жизни женщин.
          Когда начиналась весна, в конце марта, все произошло само собой. Я был счастлив. Я стал совершенно по-другому смотреть на мир. Я стал увереннее и ощущал себя приобщенным к таинственным вещам, которые связывают людей.
          Весь апрель я провел на море. Я обнаружил его у Данилиной между ног.
         
         
          4.
         
          В те небольшие перерывы, когда мы не видели друг друга, я придумывал разные теории, например, теорию о том, что пока мы живем, мы находимся в неких замкнутых пространствах. Эти пространства — круги бытия и небытия. Как мы туда попадаем — непонятно. Но сначала мы находимся в каком-то одном круге, а потом вдруг обнаруживаем себя в другом. Первый круг — круг бытия, мы попадаем в него в детстве. В детстве происходят самые замечательные и интересные события. Но это не важно. А важно то, что в детстве не бывает никаких противоположных различий, только папа и мама, но их никак нельзя назвать противоположными различиями. Жизнь в детстве идет полным ходом. Интересно и это и то, и все остальное. Дети, конечно, знают о том, что они не просто дети, а мальчики и девочки, но это пока еще один повод для веселья и игр, ничего более. Дети живут в круге бытия, там много всего интересного и все это плавно и гармонично соединено друг с другом.
          Неизвестно, когда заканчивается детство, видимо, у всех по-разному. Но только, когда оно заканчивается, происходит перемещение в круг небытия. Круг небытия состоит из мужчин и женщин, из половых органов и прочих приспособлений. Мужчины и женщины приходят после работы в питейное заведение, пьют там пиво и вздыхают, одинокие и угрюмые. Их сердца черные, в них нет радости. А тела колышутся в темном небе.
          Потом снова попадают в круг бытия, но это уже другой круг. В нем тоже, как и в первом, есть все, что хочешь. Но в нем уже ничего не хочешь. Все, кто там находится, наполнены воспоминаниями и предстоящей смертью. Для них это приятное и спокойное состояние.
          Приходит смерть, а круги бытия и небытия остаются живым. Находишься в них, и никак не можешь выбраться. А когда оказываешься в другом кругу, совсем не понимаешь, как это произошло.
         
         
          5.
         
          Улицы наполнились маем. Когда день подходил к концу, когда становилось темно, мы с Данилиной располагались в ее комнате. Свет мы не включали, нам нравились свечи. Она обычно садилась в кресло, а я возле нее на пол. Я клал голову ей на колени. Она гладила меня и говорила:
          — Знаешь, я тебя встретила, и все в моей жизни пошло по-другому.
          — Как по-другому? — спрашивал я.
          — Я сама не знаю, как, но жизнь моя меняется. Я это чувствую.
          — Это хорошо, — говорил я. Мне, честно говоря, не очень хотелось говорить в те минуты, мне так хорошо было сидеть, уткнув голову в ее ноги, и ощущать ее руку на волосах, что лучше бы я молчал. Кате же нравилось вести разговоры в такие вечера: темнота, свеча, волшебные слова.
          — Скажи, ведь все те девушки, с которыми ты раньше общался, ведь это все не то, правда?
          — Конечно, правда.
          — Вот и все мои прежние знакомства, это тоже все не то.
          — Приятно слышать. Но это сейчас не важно, ведь мы вместе.
          — Да, да, конечно. Мы вместе. Я думаю, мы теперь будем вместе всегда.
          — Да, будем, — говорил я, хотя и не знал, так ли это или нет, потому что я вообще не думал о таких вещах. Мне просто было очень приятно поддерживать эту атмосферу.
          Данилина продолжала говорить не совсем понятные для меня фразы, а я не спрашивал, что она имеет в виду, потому что это было ни к чему.
         
          Некоторое время мы сидели молча. Я снова оказывался наедине с собой. Данилина, скорее всего, тоже. Единящая нас атмосфера исчезала. Я слышал музыку, которая играла, я различал очертания предметов, ее плеч, волос…
          Она дотрагивалась до моих волос, и я снова погружался в нее. Я ощущал, как пахнут ее теплые бедра…
         
          Она провожала меня. Мы стояли в коридоре, растягивая последние минуты.
          Потом я шел по темным теплым улицам домой, легкий и беззаботный.
         
          Чем хороша весна, так это тем, что пространства подхватывают нас и несут в неизвестном направлении. Мы сидим в парке, мы идем по улице, взявшись за руки, а руки влажные, мы пьем вино в каком-нибудь старом дворике и улыбаемся местным собакам, мы думаем, как же хорошо вокруг. Но в действительности этого нет, в действительности это окружающие нас места посылают нам свои волшебные частицы. Они залетают в нас и смешиваются с нашей горячей кровью. Городское пространство, разделенное улицами, домами, машинами, деревьями на разные места, которые то радуют нас, то вгоняют в уныние, это совсем никакое не пространство, это невидимый воздух, он скапливается в определенном месте в определенное время и делает, что ему вздумается с нашими судьбами, которые застряли в неподвижных вещах. И мы, конечно, не сопротивляемся ему, мы просто улыбаемся и сами становимся постепенно невидимыми для окружающих…
          У Данилиной начался недавно испанский язык, а я иду, держа ее за руку, и думаю о том, что, может быть, в Испании мы никогда даже не обратили бы внимания друг на друга.
         
         
          6.
         
          Незаметно наступило лето. Мы отпраздновали наши дни рождения, ее — в мае, мой — в июне. На свой день рождения Данилина решила сделать себе и всем остальным сюрприз. Она пошла в парикмахерскую и отрезала свои длинные рыжие волосы. После того как новая прическа была готова, пришла женщина с веником и совком, сгребла ее отрезанные волосы и выкинула в ведро. Когда я увидел ее с короткой стрижкой, мне стало грустно. Я не думал, что такое произойдет, хотя, конечно, ничего страшного не произошло.
          Я подарил Данилиной желтый как солнце цветок хризантему и фарфоровый чайник. Она, кажется, осталась довольной.
          А волосы она зря постригла. Эта ее философия, что день рождения — это новый этап в жизни человека, поэтому в этот день нужно как-то изменять себя, менять прическу, одежду, выражение лица, походку или еще что-нибудь, главное, чтобы было что-то новое, мне совсем не нравилась.
         
          Вечером мы встретились с ее старыми подругами, Машей Обручевой и Машей Рычковой, с Разногорским, и пошли в питейное заведение.
         
          Через месяц мы отмечали мой день рождения. А так как одна из лучших подруг Данилиной, Вера Белкина, родилась в один день со мной, то дни рождения были объединены.
          Но Белкина почему-то не появилась в назначенное время. Черт с ней.
          Мы сели в парке, недалеко от Чеховского рынка, откупорили бутылку вина, распаковали шоколад. Данилина положила мне голову на плечо и сказала, что она очень рада, что встретила меня, что так все происходит. Я тоже очень этому рад. За это и выпьем.
          Пошел дождь, и мы побежали под навес магазина. Там, кроме нас, стояло еще много других людей с прилипшими к телу рубашками и платьями. Если бы их не было, мы бы с ней точно набросились друг на друга, разодрали бы друг друга на куски, а потом дождевая вода унесла бы то, что от нас осталось, в сточную канаву. Дождь, похоть и вино — вот из чего мы состоим.
         
          Потом мы познакомились с Мухиным. Это был старый знакомый Белкиной. В начале июня мы все вместе ездили к Белкиной на дачу. Было холодно, и мы сварили глинтвейн, чтобы согреться. Вернее, это Мухин сварил глинтвейн, мы его пили, и нам очень нравилось. Мы согрелись, и плед нам стал не нужен. Мухин рассказывал что-то веселое, Данилина и Белкина смеялись.
          Через пару дней после этого Данилина сказала мне, что она очень понравилась этому Мухину. Я спросил, откуда она это знает. Она ответила, что Мухин сам ей об этом сказал, и еще предложил встретиться.
          — А ты?! — спросил я после некоторой паузы, чувствуя, как во мне все закипает.
          Она посмотрела на меня с укоризной и ответила:
          — Что, я? Конечно, я сказала, что у меня есть ты. Он все понял.
          — Он точно все понял?
          — Точно.
          После этих слов я успокоился.
          Данилина всегда мне рассказывала о том, какие у нее были отношения с юношами до меня, и кто в нее влюбляется сейчас. Это все делалось для того, чтобы я не ревновал.
         
          Все равно мне этот Мухин не понравился.
          Одна моя знакомая говорила, что когда человек ревнует, тогда он считает своего любимого человека собственностью. А это плохо. Что же в этом плохого, спрашивал я? Ну, как же, говорила она, живой человек — и собственность.
          Моя Данилина — это совсем не женщина, потому что если бы она была женщиной, смогла бы она быть моей Данилиной? Данилина идет по улице, и вокруг нее движутся тысячи тел. Она не имеет к ним никакого отношения. Ко мне она тоже не имеет никакого отношения, а моя Данилина — это я сам и есть. И когда какой-то Мухин начинает испытывать к ней половое влечение, мне это, разумеется, не нравится, потому что я очень хорошо ощущаю его на себе, что совсем мне не по душе.
         
         
          7.
         
          Лето продолжалось. Мы сдавали последние экзамены. Мы ездили купаться на Волгу, а потом мазали себе спины кефиром. Мы пили холодное пиво, а потом оно уходило из нас обратно в землю.
         
          В июле нам с Данилиной предстояло расстаться. Мне нужно было ехать в лагерь, проходить педпрактику в качестве вожатого.
          Первого июля мы вместе с детьми и с руководством сели на поезд и поехали в лагерь. Мне достался пятый отряд, дети лет одиннадцати — двенадцати. Отношения у меня с ними сложились хорошие. Я играл с мальчишками в футбол, а перед отбоем рассказывал всему отряду сказки. Мои сказки пользовались успехом. Сказки сглаживали возникающие время от времени разногласия между мной, как невольным представителем лагерных порядков, и детьми. Так, еще раз такое повторится, сказок больше не услышите, говорил я, и накал эмоций постепенно спадал. Вообще, у меня были хорошие отношения с детьми, и не в последнюю очередь потому, что мои дети находились в кругах бытия и им только предстояло перебраться в другие круги. Так я это объяснял для себя. Они еще не были отягощены половыми вопросами, хотя, конечно, прекрасно в них разбирались. А вот у моего друга Табакова отряд состоял из пятнадцатилетних подонков и их подруг, у которых только и разговоров было, что о пиписьках. Ему, я думаю, было с ними труднее, хотя он и тратил на них гораздо меньше времени, чем я на своих детей.
          Мы с Табаковым выходили после отбоя посидеть на скамеечке, покурить, подышать ночным воздухом и как два старичка приходили к заключению, что нет, мы в их возрасте были совсем другими.
          Лагерь жил активной жизнью. Проводились многочисленные мероприятия, спортивные, музыкальные, театральные. Организовывались походы в лес. А по утрам ненавистная мелодия будила лагерь на зарядку. Детям не давали скучать.
          Я, конечно, старался принимать как можно более активное участие в жизни лагеря. Однако у меня это не очень хорошо получалось, потому что я весь был поглощен Данилиной. Я дни считал, когда кончится эта чертова смена, и я, наконец-то, обниму ее. Особенно тоскливо и грустно мне было в первой половине дня, а после тихого часа настроение улучшалось. Каждому вожатому полагался трехдневный отпуск, когда он может съездить домой или же побыть в лагере, но заниматься своими делами. В общем, провести его, как хочется. Я решил поехать домой, хотя и не очень хотелось уезжать, но очень хотелось увидеть Данилину. И вот я, приехав в город, иду, нет, лечу домой, ничего вокруг не замечая, вдыхая ночной отравленный городской воздух полной грудью, и от этого возбуждаясь еще больше. Прилетаю домой, набираю ее номер, а там ее мама говорит, что Данилина уехала к бабушке в Ярославль.
          Я вяло просуществовал эти три дня в городе, потом вернулся в лагерь. До конца смены оставалось меньше недели. Когда я вернулся назад, мои дети просто набросились на меня. Я этого не ожидал. Когда Табаков вернулся, ему просто обронили: "А, вернулся" и пошли наряжаться на дискотеку. А меня всего облепили. Вот что значит находиться в кругах бытия. Совсем другое отношение к людям.
         
          Смена закончилась, и я вернулся в город. Город был пуст. Был конец июля. Данилина должна была приехать примерно через неделю. Эта неделя была самой медленной в моей жизни.
         
          Наши фотографии:
         
          Середина августа. Парк Горького. Я сижу на скамейке, мои волосы коротко острижены, я одет в джинсы и в узкий облегающий свитер с горлом. За скамейкой — деревья, а за ними — плохо различимые парковые пространства. Мое лицо расплывчато, хотя понятно, что это я, я смотрю куда-то вдаль, чуть наклонившись и положив руки на колени. Это, и то, что я получился не очень резкий, создает впечатление, как будто фотография сделана не сегодня, а лет десять-пятнадцать назад. Данилина говорит, что я кого-то ей здесь напоминаю. Кого же, интересно?
         
          То же самое время, то же место. Только это не сам парк, а берег реки возле него. Данилина, схватившись за какой-то длинный штырь, торчащий из воды, забирается на лодку. Одна ее нога на песке, другая — на корме лодки. Она смотрит на меня и улыбается, как будто немного виновато из-за своей неуклюжести. Она — в длинном джинсовом сарафане и в тонком шерстяном свитере. Ее волосы немного отросли, но все равно еще короткие.
         
          Старый, поросший травой, амфитеатр в парке. Раньше здесь устраивали различные представления для отдыхающих. Собственно, амфитеатра не видно. Видно Данилину, которая сидит на скамейке где-то в среднем ряду. В одной ее руке бутылка портвейна, Данилина только что отпила из нее, а в другой — булка с изюмом, которую она сейчас жует. Данилина смотрит в объектив и хитровато улыбается.
         
          Тот же амфитеатр, теперь он виден, он расположен на заднем плане. А на переднем — мы с Данилиной, сидим рядом на скамейке, спиной к объективу. Мы смотрим друг на друга, наши лица видны в профиль, мы что-то говорим или собираемся целоваться. Мы не очень четкие, потому что фотоаппарат сам фотографировал нас… Середина августа. На улице уже прохладно. Но нас это не беспокоит, потому что наша кровь согрета портвейном и похотью.
         
          Прошло десять дней, и лето закончилось.
         
         
          8.
         
          Начался новый год. Начался он с того, что Данилина в конце сентября решила устроиться работать на телевидение. Она прошла конкурс, в котором участвовало огромное количество человек, и ее взяли работать журналистом, снимать сюжеты для утренней развлекательной программы.
          Поначалу меня эта затея не особенно вдохновила, потому что мы стали реже видеться. Неприятно было осознавать, что наша жизнь, моя и катина, вошла в размеренный повседневный ритм. Первые восхищенные волшебные месяцы прошли, надо было вписываться в распорядок мира, Георгию и Кате, они вместе, любовь — замечательное чувство, все хорошо, теперь снова вам окружающий мир, можете пользоваться его благами, пусть они питают вас, пусть подбадривают в трудные минуты. Вы молодые, у вас все впереди, поворковали, голубки, ну и достаточно, снова беритесь за жизнь.
          Но мне не хотелось браться за жизнь, все было и так хорошо, учиться еще долго, стипендию платят, да еще подрабатываю иногда, у нас здесь происходят чудеса, разве это плохо, хотя, кажется, они все равно исчезают, чудеса, растворяются, уже видны привычные очертания, линии, фигуры, силуэты.
         
          Мы с Данилиной все чаще стали проводить время отдельно друг от друга. Она общалась с одними людьми, я — с другими. Мне больше нравилось ходить куда-нибудь одному, без нее.
          Она стала нервной, она уставала на работе, а я очерчивал какие-то границы, и до меня иногда просто невозможно было добраться. Я был недоволен тем, что мне уделяли мало внимания. Хотя внимания мне уделяли совсем не мало.
         
         
          9.
         
          У моей приятельницы Ольги Пивоваровой была удивительная способность отыскивать в этом городе англичан. Как она их находила, оставалось для меня загадкой. Но приходил день, и они появлялись.
          Вот веселый и жизнерадостный Ник. Он улыбается, что-то говорит по-русски, машет руками. Вот Том, ему нравятся юноши, он как увидел моего друга Соловьева, сразу начал ему улыбаться и засверкал глазами. А вот и Джулия, она грустная, у нее большие коричневые глаза. Она тоже влюбилась в моего друга Соловьева. Но Соловьеву все по барабану. Ему бы только пожрать.
          В один из теплых осенних вечеров мы все вместе направились пить пиво. Мы остановились в питейном заведении, заказали пива, еды, начали разговаривать. Нравится тебе здесь, спрашивал я Ника? Да, здесь неплохо, только люди, как это сказать, немного мрачные, да, мрачные. А, это нормально, это так и должно быть, говорил Сергей, у вас в Лондоне, наверное, тоже на улицах не особенно весело. Да у нас там просто такая погода, поясняла Джулия, отпивая из кружки. По ее лицу чувствовалось, что пиво ей не особо нравится.
          Ничего, еще пару кружек, и понравится, думал я.
          Том рассказывал про то, как он в Москве познакомился с одним парнем, Игорем, как они вместе провели две недели. Только вот после Игоря Том обнаружил у себя маленьких приятелей, как это будет по-русски, спрашивал он и смотрел на Жанну, которая, видимо, знала уже обо всех его приключениях. Лобковых вшей, напоминала Жанна, улыбаясь. Да, да, точно, лобковых вшей. Это не очень приятно, когда у тебя там кто-то прыгает, но ничего, есть ведь специальные лекарства. Том говорил, что он уже пользуется ими. Правильно, правильно, болеешь, надо лечиться. Хотя Тома вообще все это мало расстраивает, Том, он веселый человек.
          Мы все смеялись. Я сидел и думал, не рассказать ли им, как я недавно поел каких-то чипсов и еле до дома добежал?…
          В питейном заведении играла музыка, когда англичане слышали знакомые песни, то начинали подпевать. Непонятно уже, кто с кем разговаривал, кто откуда приехал, и кто здесь учил русский язык. Зато всем было весело.
          Праздник удался.
          Англичане и часть наших приятелей направились по домам, и мы с Пивоваровой и Соловьевым тоже. Мы сели на трамвай, обсудили недавно закончившийся вечер и решили, что надо обязательно встретиться еще.
         
          Прошло некоторое время, и мы встретились снова, теперь уже у Пивоваровой дома.
          Пришли Том, Ник, Джулия, Сюзи, их подруга, мы ее раньше не видели. И мы — я, Саша Соловьев, Сережа Дементьев, Жанна Ланг, Лиза Дунаева, Диана Рыбникова. Пивоварова нас всех встретила. Она приготовила три типа бутербродов: ломтик черного хлеба, шпротина, оливка, все это нанизано на специальную палочку; ломтик белого хлеба, на нем кусок сыра, на нем кусок колбасы, все это тоже на палочке; соленое печенье, на нем кусок ветчины. Все три типа разложены на отдельных больших блюдах. Мы же принесли пива.
          Вечер начался. Все разговаривали, играла музыка. Бутерброды и пиво исчезали.
          Потом Том предложил играть в карты на раздевания. Проиграл, снимаешь с себя одну вещь. Замечательная идея, сказали мы.
          После получаса игры Дементьев сидел в одних джинсах, я в футболке и в трусах, Пивоварова в юбке и бюстгальтере. Ник снял только носки. А Том еще не разу не проиграл. Соловьев и остальные девушки не играли, они наблюдали за нами и посмеивались.
          Игра стала превращаться в хаос, все уже плохо соображали, да и некоторые были почти голые. Пивоварова сказала, что у нее под юбкой ничего нет, и что если она проиграет еще раз, ей придется снять либо юбку, либо бюстгальтер. Эта деталь очень заинтересовала некоторых присутствующих. Однако мы прекратили игру и начали танцевать.
          Я танцевал с Пивоваровой, я танцевал с Рыбниковой, своей бывшей одноклассницей, которая мне всегда нравилась, я танцевал с Ланг. Я танцевал со всеми, а все танцевали со мной. Я сидел на диване, у меня на коленях сидела Рыбникова, которую я исследовал одной рукой, а слева была Пивоварова, которую я исследовал другой. Рядом мелькал Том, и я подумал, что совсем напрасно ему нравятся юноши, что девушки намного лучше...
         
          Я сидел на стуле. Часть гостей уже ушла. Соловьев стоял рядом и говорил мне:
          — Пойдем домой, Гоген, уже три часа.
          В ответ я начал икать.
          — Вот, осел! — ругался он.
          Я продолжал икать.
          — Гоген, идем.
          — Не пойду никуда, я останусь с Ольгой, — решил я неожиданно.
          — Ну ты и дурак!
          — Да, останусь с Ольгой. Ольга, она такая!
          — Вот пьяный осел! Ольга уже спать ложится!
          — О, а я как раз с ней лягу. Зубы только почищу, а то изо рта плохо пахнет.
          — Почисть, почисть. И еще не забудь побриться.
          — Точно, еще побриться, ты абсолютно прав.
          Со мной бесполезно было говорить. Соловьев взял меня за шиворот и поволок в коридор. Там я еле-еле обулся, надел куртку. Мы сказали оставшимся "до свидания", и шагнули за дверь...
          Я был благодарен ему на следующее утро за то, что он увел меня оттуда.
         
          Утром мне было стыдно. Напиться пива и приставать к девушкам — это свинство. Алкоголь превращает нас в свиней.
          Да, нет, конечно, не алкоголь, мы сами превращаем.
          Но, с другой стороны, алкоголь — это оправдание. Я слышал про такую теорию, согласно которой человек произошел от свиньи. Я вполне согласен с этой точкой зрения. Алкоголь просто лишний раз напоминает нам об этом.
         
          Я думал обо всем этом утром, сидя уже около часа над остывшим чаем. И мне становилось легче от таких мыслей.
         
         
          10.
         
          Вокруг была осень. Октябрь. Когда мы оставались с Данилиной одни, мы бродили по старым улицам, шуршали листьями, заглядывали в подъезды домов, исчезали в фотоаппаратах. Если присмотреться, то можно заметить, как мы стоим с ней где-нибудь возле старого дома и смотрим на вас. Мы улыбаемся, или задумчивы. По-разному.
         
          Когда я рассматривал некоторые из ее фотографий, старые или те, что мы делали сами с недавнего времени, мне иногда казалось, что на них ее совсем нет. На них кто-то другой смотрит на меня, кто-то, кого я хорошо знаю, но никак не могу вспомнить. Вот здесь… И вот здесь что-то есть… А если посмотреть на таком расстоянии… Да, здесь она получилась печальной, хотя в тот день, по-моему, была весела…
          Кажется ли мне это, кажется ли, но ведь, конечно, это ведь моя бабушка, Нина Траур, я так и называл ее "бабушка", она научила меня играть в шахматы, она жарила мне мой любимый хворост, и вот сейчас она снова смотрит на меня, только она немного другая, она изменилась, но как же без этого, все меняется, хотя и не сильно, я ведь узнал ее сейчас. А ей ведь в принципе неоткуда было сейчас такой взяться, потому что ее нет, она сейчас где-то в другом месте, в другом, но все равно она со мной, здесь со мной…
         
          Фотоаппарат обязывает нас к смене состояния. А иногда, когда мы вдруг отвлечемся, захватывает нас такими, какие мы есть, или вообще подсовывает вместо нас кого-то другого. Нам не приятно, когда нас видят в эти моменты. Потому что, возможно, это и не мы. Но они бывают крайне редко, поэтому можно не волноваться. Все уже снято. Нина Траур грустная. Нина Траур кого-то соблазняет. Нина Траур переходит с улицы Краснопресненской на улицу Чехова. А вокруг — дома, деревья, шкафы, обои, осень…
         
          На ноябрьские праздники ее родители неожиданно уехали к своим родителям в Ярославль, а я взял белье, зубную щетку и рванул к Данилиной.
          В первый вечер мы купили вина, сыра, шоколада, пожарили мяса и отпраздновали начало нашей недельной свободы. Все наши мелкие неурядицы мгновенно разрешились.
          После ужина мы вышли на улицу. Пока мы были там, в нас проник свежий вечерний воздух, он воодушевил наши тела. Мы зашли в подъезд и долго там стояли, прижавшись друг к другу. А о том, что там, на седьмом этаже, в нашем распоряжении целая квартира, мы даже забыли…
          Но потом вспомнили, и проникли в нее. Там было тепло и тихо. Мы застелили постель, выключили свет. За окном был ноябрь, тоскливый месяц.
         
          На следующий день Данилина ушла ненадолго на работу. Они там, на телевидении, и по праздникам и не по праздникам работают. Я лежал на диване, читал книги, слонялся по пустой квартире, наблюдал за медленным временем. Думал, скоро она придет, сколько можно ждать. Когда она, наконец, пришла, мы сварили макарон, а потом так в них запутались, что еле размотались. Что-то они были очень длинными.
         
          Наступил следующий день, еще недавно мы говорили о нем как о послезавтра, а теперь, вот он, несет нас неизвестно куда. Это было седьмое ноября. Мы почти весь день смотрели фильмы про революцию. Вечером мы вышли на улицу, а там уже лежал снег. Мы решили, что когда происходит революция, появляется снег. Мы были рады снегу, потому что он соединил нас с новым зимним небом. А потом мы, как и полагается, замерзли, и пошли домой пить горячий чай с вареньем, от которого пахло летом.
          В последний день нашей праздничной жизни мы фотографировались. Взяли наш "Зенит" и пошли на улицу. Неподалеку строился дом, мы забрались туда, и так и остались стоять в его пустых бетонных лабиринтах, улыбающиеся и поедающие первый снег.
         
          Когда я вернулся домой, настроение мое испортилось. Мне казалось, что Данилина теперь так далеко. А я сижу тут на кухне и ковыряю вилкой в тарелке. Звук неприятный и скверный.
         
          Долгими ноябрьскими, а затем декабрьскими вечерами я думал о том, где заканчиваюсь я и где уже начинается она. Имеются определенные места, где мы расходимся друг с другом. Но я не могу сказать, что эти места являются для меня такими уж определенными. Они, скорее, неопределенные. Время от времени, мы попадаем в них, и все становится по-другому. Мы не пускаем себя друг к другу. Хотя для этого, казалось бы, нет видимых причин. Значит, есть невидимые причины. Но они исчезают в темных и извилистых пространствах наших организмов и наших мыслей. Достать их оттуда невозможно.
          Иногда я смотрю на нее, и она превращается в совершенно чужой для меня предмет. Я постепенно перестаю замечать его. Я прохожу мимо и даже не оборачиваюсь. Мне страшно в эти затянувшиеся мгновения. Я осознаю, что у меня своя жизнь, свои интересы. Я говорю о них, а она меня не слушает, она просто меня не слышит, а в ее ушах только висят серебряные серьги, которые я подарил ей на Новый год. Но я вижу при этом, что ее губы тоже шевелятся, и даже различаю иногда отдельные слова. Может быть, она хочет вина. Надо ей предложить. "Вина?!", — переспрашивает она меня. Теперь уже я стою в растерянности.
          Как-то непривычно смотреть на нее и понимать, что ночью она находится в своей комнате одна, без меня. Что она одна смотрит старый советский фильм про любовь и что-то думает по поводу этих историй и судеб. А я тоже смотрю этот же самый фильм и, возможно, думаю о том же самом. Мы делаем, что хотим, но случается так, что мы стоим друг перед другом совершенно чужие и наши головы наполнены посторонними вещами. Но пока мы чужие, посторонние вещи не исчезнут. Так что, правда, пора выпить вина и забыть обо всем. Хотя непонятно, оставят ли когда-нибудь эти призрачные пространства нас в покое.
         
         
         
***         
         
Нина Траур сидит в комнате, возле стола. Стол покрыт скатертью с цветочками, видна только часть его. На заднем плане однотонная стена, дверь в другую комнату, может быть, спальню. На руках у Нины маленький ребенок, годовалый или чуть больше, девочка, в длинной рубашке. Она, собственно, стоит у матери на коленях, а та ее придерживает. Девочка несколько испуганно смотрит в объектив. Наверное, она устала и хочет спать.          
У Нины длинные волосы, усталые глаза, в которых, тем не менее, много света и тепла. За окном первая половина дня, потому что еще светло и на обратной стороне карточки написано декабрь 1951. Хотя, может быть, это послеобеденное время, но маленькие дети обычно спят после обеда. Или раньше все было по-другому?         
         
Нина Траур с дочкой Анной.          
         
***

         
         
          11.
         
          Прошел год с тех пор, как мы познакомились.
          В один из декабрьских вечеров мы пошли в питейное заведение, побыть наедине среди людей. Мы пили кофе. Данилина говорила:
          — Интересно, чтобы я делала, если бы не встретила тебя?
          — Да, интересно, — говорил я.
          — Перед тем как тебя встретить, я все время находилась в каком-то дурном настроении, ничто меня не радовало, никто не интересовал. А тут вдруг ты появился, рыжий и застенчивый.
          — Я тоже до того, как мы встретились, чувствовал себя подавленно. И сердце у меня было серым, — рассказывал я.
          — Если бы мы не встретили тогда друг друга, то мы все равно бы друг друга встретили, — подытожила Данилина.
          Мы допили кофе, а потом заказали коньяка. Он согреет нас в этом холоде. Во всех этих питейных заведениях всегда чувствуется какой-то холод. Приходят люди, они едят и пьют, но, кажется, не могут согреться. Они сидят за столиками, и мы сидим за столиками, а вокруг играет музыка.
          — Скоро Новый год, — говорила мне Данилина, — где будем его встречать?
          — Не знаю, я еще не думал об этом.
          — Можно у Шмелева, он нас звал.
          — Можно, конечно, но я лучше где-нибудь в другом месте его встретил, у Алексеева, например.
          — Да там скучно будет.
          — Не будет, у Алексеева всегда весело.
          — Ладно, посмотрим, еще ведь две недели.
          — Две недели — это только предлог, две недели быстро исчезнут.
          — Тогда давай встречать Новый год прямо сейчас.
          — Вот это идея!
          Мы вышли на улицу, а там летал снег. Мы ходили по предновогодним улицам и дышали наступающим Новым годом. Именно в эти дни Новый год набирает силу. А потом его просто пропивают, сидят с тяжелыми головами и думают, куда же он подевался? Новый год, хрупкий как снег, тает на глазах.
          Когда мы нагулялись, поехали домой. Зашли к Данилиной пить чай, сидеть на диване, слушать старые пластинки, говорить о таинственных вещах.
         
          Тот Новый год мы встретили у нашего друга Алексеева. Мирно, тихо. Всего нас было восемь человек. Как будто бы ничего не делали, и утро наступило. С нами было еще две собаки, они всю дорогу спали, волосатые звери.
         
         
          12.
         
          Вечер наступает тогда, когда исчезает солнце. Любовь в это время суток наполняется какими-то особенными запахами и становится теплее. До нее можно даже дотронуться, хотя вечером в этом нет необходимости, потому что она и так здесь. На улице темнота, а в комнате горит тихий свет. Мы сидим на диване, гладим друг друга и говорим о нашем светлом будущем. Мы придумываем, что мы будем делать, когда закончим учиться, какой у нас будем дом, и как мы его обставим, будут ли у нас жить собаки и кошки. Мне больше нравятся кошки, и мы останавливаемся на них. Кошкам нужно придумывать имена с буквой "Ш", чтобы они лучше на них откликались: Шишка, Шашка, Шайба, Шалаш, Шишак, Шашлык. Кошки шуршат, а глаза их блестят из нашей темноты. По телевизору в это время идут новости, но они проплывают мимо наших ушей. Мы слышим только, как бурчит этот пушистый усатый паровоз. От него пахнет молоком и рыбой. У нее между ног тоже пахнет рыбой. Мы мечтаем о море, как мы будем смотреть на него и знать, что когда все закончится, оно заберет нас к себе. Иногда вечером на небе появляется непонятный желтый предмет луна. В такие дни мы залезаем в горячую ванну и наблюдаем, как с нашими телами происходят водные метаморфозы. А потом откупориваем бутылку красного вина и проливаем его на луну. На улице ничего не видно, и мы чувствуем, что мы здесь одни. Нам приятно осознавать это. Мы засыпаем.
         
          Потом открываем глаза, а там — утро. О, Господи! Все светлое. Тут шкаф, там стол, это магнитофон, а вот наша одежда на стуле. Вот Данилина, здравствуй Данилина, доброе утро, а привет, привет, как спалось. Я смотрю в окно, пока она умывается, а за окном детский сад, чуть подальше школа № 24, набитая быдлом, дома № 14 и № 16. Потом появляется завтрак, яичница, овсяная каша, кофе, а мне сегодня чай, пожалуйста. Пусть, например, еще радио поиграет, чтобы веселее было собираться в это очередное утро. Мы собираемся, выходим на улицу. Мы, как всегда, опаздываем на занятия. Я иду и вижу каких-то спешащих людей. Откуда они здесь взялись, вчера вечером ведь не было. И вообще вчера мы решили, что летом каждый день будем ходить в лес, играть в бадминтон. Зачем, интересно? Зачем нам этот лес? Разве что наблюдать там, как Данилина сядет писать возле деревьев… Вот остановка. Мы едем в автобусе, я и Данилина и все остальные. Данилина, Данилина, а что Данилина? Ничего особенного...
         
          Придет время, и мы с ней окажемся под землей. Кто-то из нас окажется там раньше, но мы, в любом случае, встретимся там. Под землей наши связи продолжатся. Мы, как и прежде, будем разговаривать на разные темы, обсуждать происходящие события. Только мы не сможем поцеловать друг друга, потому что наши тела сгниют. Но, скорее всего, такой потребности у нас даже не возникнет. Под землей существуют специальные наблюдательные пункты, откуда можно смотреть, что происходит на земле. Из них мы увидим, что же с нами все-таки случилось. Через некоторое время мы, наконец, узнаем самих себя в той паре, которая сидит сейчас в парке Горького на скамейке заброшенного амфитеатра и пьет вино с булкой. Допив вино, мы спустимся к реке. Там будет лодка, мы сядем в нее, и будем наблюдать, как исчезает лето. Потом нам станет холодно, и мы пойдем быстрыми шагами к остановке, чтобы поехать домой. Мы сейчас под землей, а наши души остались в фотографиях. И если сейчас кто-нибудь смотрит на нас, то пусть не думает, мы его тоже видим. А могли бы, обязательно ему подмигнули.
          Конечно, наши тела могут не зарывать в землю, а сжечь. И мы вместе с дымом просочимся на небо. На небе нам будет просторнее и светлее по сравнению с землей. Но, может быть, мы забудем о земле и перестанем смотреть на нее сверху. Тогда мы вряд ли увидим себя внизу. А раз так, то тогда уже больше никогда не дотронемся друг до друга. Так что небо нам все-таки не подходит.
         
         
         
***         
         
Нина и Алексей сидят за столом, в своей комнате. За спиной Алексея — кровать, над которой прибит коврик с изображением леса. Кровать почти не видно, только заднюю спинку, а коврик видно полностью. На середине стола стоит графин с водкой. Перед сидящими за столом — наполненные рюмки. Алексей положил руки на стол, он чуть опустил голову, как будто сосредотачивается перед очередной порцией. Нина смотрит в объектив, ее лицо мягкое и расслабленное. Почему-то на столе нет никаких тарелок с закуской, и самое странное, нет третьей рюмки. Неужели, тот, кто снимает, не пьет вместе с ними? Или, может быть, они попросили сына Лешу, снять их? Или вообще рюмки поставлены на стол ради композиции, и там совсем не водка и это не суббота вечер, когда можно отдохнуть после трудовой недели?…         
Алексей и Нина — муж и жена, но создается впечатление, что они сейчас совсем разные, даже чужие.          
         
Почти двадцать лет семья жила в старой части города, в деревянном доме, где был свой сад и домашние животные.          
         
***

         
         
          13.
         
          Моя старая подруга Лена Зайцева иногда говорила о себе в третьем лице. Мы часто встречались с ней, когда она шла по улице Пушкина на обед, а я шел с лекций, домой или куда-то еще.
          — Привет, как живешь? — спрашивал я.
          — У Зайцевой все отлично, — отвечала она. — А ты как?
          — Хорошо. Ты обедать?
          — Да.
          — Пойдем вместе, я чаю попью.
          — Зайцева не против.
          И мы шли с ней в кафе. Садились за столик, нам приносили еду. Зайцева рассказывала о том, как она живет. Ела свои любимые блины с мясом. А я пил чай и смотрел время от времени на улицу. Потом я провожал ее до рекламного агентства, где она работала, мы прощались и расходились по своим делам.
          Я знал Зайцеву уже пять лет, было время, когда мы с ней очень много общались. При этом я ничего не знал о ней, хотя она много рассказывала о себе, о том, что она любит, и что с ней происходило. Но это мало что проясняло. Когда я был у нее дома, когда видел предметы, которые ее окружали, книги, которые она читала, я ощущал, что все это не имеет к ней никакого отношения. Но самое главное, что даже люди, с которыми она общалась и которые были ей дороги, включая меня самого, не имели к ней никакого отношения. В чем же тут дело, думал я? Но никакого дела тут не было. Просто все это было для меня загадочным. Я думал, что из Лены получилась бы прекрасная жена. А с прекрасной женой можно делать все, что захочешь.
         
          Это были мимолетные мысли.
         
          А сам я давно уже заметил за собой, что постоянно думаю о Данилиной. Не что-то конкретное, что вот Данилина такая-то и такая-то, хотя и это тоже бывает, а просто во мне сидит одна большая мысль о ней, или, может быть, это не мысль, а чувство, которое растворяет всю мою жизнь в себе. Я, случается, отвлекаюсь и понимаю, что все это время был захвачен этой мыслью-чувством. Она как будто проживала этот отрезок времени вместе со мной. Наверное, это и есть сама Данилина, неотличимая от меня…
         
          Состояние, в котором я нахожусь полтора года.
         
          Когда мне становилось особенно грустно, Нина Траур приходила ко мне и гладила меня по голове. Она говорила при этом, что совсем не стоит грустить и печалиться, что все хорошо и замечательно. Ведь, продолжала она, нас, может быть, совсем и нет, а если мы все-таки есть, то неизвестно еще, увидимся ли мы снова. А сейчас я здесь, и давай побудем вместе, время все равно не принадлежит нам. А кому же оно принадлежит, спрашивал я? Оно принадлежит одиноким, говорила Нина Траур. И еще тому старому забору, возле которого ты в прошлую нашу встречу разбил бутылку пива. Меня эти слова приводили в замешательство, хотя я и слыл знатоком в вопросах времени. А вот Нину слова не приводили в замешательство, зато ее приводил в замешательство шкаф в ее комнате, набитый до краев неновой одеждой и лишенный колдовской прелести, а потому не вдохновляющий в нужные минуты. Поэтому по-настоящему спокойной Нина Траур ощущала себя только тогда, когда оставалась голой.
         
          14.
         
          Пришло лето. Мы долго его ждали.
          Летом все недоразумения исчезали сами собой.
          В июне мы сдавали сессию. А в перерывах между экзаменами ездили купаться на Волгу. Брали с собой книги, чтобы готовиться к следующему экзамену, открывали их, листали несколько минут, а потом закрывали, потому что в таких условиях совершенно невозможно было заниматься. Мы залезали в воду и чувствовали, что здесь нам самое место. Потом мы садились на ракету и плыли обратно в город. Приезжали к Данилиной, доставали из холодильника ледяной компот, разливали его в стаканы и залпом выпивали. Потом мы снимали с себя одежду и ложились на кровать. В наши тела зашло солнце, они были горячими. Нам хотелось, чтобы этот огонь не рассеивался, что бы он становился все гуще и гуще. Мы прижимались друг к другу, мы обнимали друг друга, и было приятно чувствовать, что мы такие же, как это огненное лето вокруг нас, но еще горячее.
          Окно было открыто, и за окном слышались детские голоса, пение птиц и остальной, милый сердцу, летний гам. Наступала теплая летняя ночь. Мы выходили на улицу и исчезали на некоторое время в темноте…
          В другие дни мы ходили в лес. Мы жили на окраине города, и лес был рядом. Звонили Разногорскому с Ивановой, и все вчетвером отправлялись бродить среди деревьев, а затем мы располагались на полянке среди жуков, бабочек и солнца. Мы брали с собой пива и бутербродов, покрывало и, устроившись в тени одинокого дерева, лежали, смотрели в небо, разговаривали. Постепенно Данилина с Ивановой подвигались поближе друг к другу и начинали шепотом о чем-то говорить, а мы с Разногорским заводили свои разговоры. А потом мы просто лежали в тишине, наполненные пивом и июньской благодатью.
          Наступал вечер, и мы отправлялись обратно. Как правило, после таких волшебных дней, нам всем не хотелось расставаться, и мы проводили ночь у Данилиной. Ее родителей летом обычно не было дома, потому что они почти все время проводили на даче, наведываясь раз в неделю домой, а в середине июля или в начале августа они уезжали на море и были там целый месяц. Так что квартира была свободной.
          Мы покупали пива или чего покрепче, макарон, сосисок, томатного соуса, и шли к Данилиной. Там мы готовили ужин, а затем наше веселое летнее пьянство продолжалось дальше. Часто мы приглашали других наших друзей, Шмелева, Ермакову, Федорова, они приносили еще выпивки, и праздник набирал силу. Мы слушали музыку, смотрели какой-нибудь фильм, рассказывали анекдоты. Случалось, что мы с Разногорским допивались до того, что снимали с себя всю одежду и прямо так ходили, при этом на нас никто не обращал внимания, потому что всем было все равно, мы им не мешали. Мы выходили с кем-нибудь на балкон, курили, смотрели на звездное небо, и оно совсем не казалось нам далеким и холодным. Мы ни о чем не говорили, а только умиротворенно улыбались, выпуская дым в темноту.
          Потом мы начинали просыпаться. Я открывал глаза и несколько секунд соображал, где я нахожусь. Я обнаруживал возле себя Данилину. Из соседних комнат в это время доносились кряхтенье, хохот и мат. Федоров спрашивал у Ермаковой: "Слушай, Аня, у нас с тобой вчера была любовь или нет, я что-то не могу вспомнить?". "Как же, была! Это у вас со Шмелевым была вчера любовь, вы еще Гогена хотели позвать, пьяные рожи!", — говорила Ермакова, и все смеялись… Мы постепенно вставали, кипятили чайник, кто-то заваривал себе чай, а кто-то допивал остатки пива. Мы сидели на кухне. Играла музыка, и казалось, что мы застряли в этом лете навсегда.
          Когда утром, после всего этого веселья, я выходил на балкон, один, я вдруг обнаруживал небо. Чистое и светлое небо. С восьмого этажа оно открывалось во всем объеме. Я понимал, что оно, несомненно, слышало все наши беззаботные, веселые разговоры, причем слышало уже не первый раз. Судя по его виду, оно спокойно к этому относилось, и все наши слова оно давно уже растворило в своей чистой прозрачной воде.
         
          В июле мы решили с Данилиной поехать в Петербург. Там у меня жил друг, Сергей Кузнецов, он нас давно приглашал, говорил, приезжайте, время хорошо проведем.
          Мы были в Петербурге ровно неделю, и все это время не было ни одного пасмурного дня. Только солнце и жара. Кузнецов сам удивлялся, говорил, что такого лета давно не было.
          Кузнецов снимал вместе со своим другом Женей и немкой Густой квартиру на Набережной Фонтанки. Густа куда-то уехала на пару недель, поэтому мы с Данилиной остановились в ее комнате. Весь первый день мы ходили по городу, ели мороженное и разглядывали достопримечательности. А вечером мы устроили небольшую попойку в честь приезда. Откуда-то появились люди, это Катя, привет, а это Петухов, очень рад, а я Георгий, здравствуй, это Женя, а это Ольга. Сели за стол, поели макарон с тушенкой, выпили водки, послонялись по комнатам, о чем-то поговорили. Потом все внезапно испарились. Мы еще недолго посидели с Кузнецовым и Женей, и пошли спать. Женя поехал к девушке, а Кузнецов занялся своими делами, потому что, как он объяснил, раньше пяти они здесь летом не ложатся.
          Последующие дни мы провели примерно так же, как и первый. Ходили по городу, посещали музеи, пили кофе и курили сигареты. А так как у меня есть дурная привычка ходить по книжным магазинам, то мы еще по несколько раз на дню заходили смотреть книги, чем я под конец замучил Данилину.
          На протяжении всех семи дней, мы с Данилиной постоянно ругались. По мелочам. Из-за книжных магазинов, из-за мороженного, из-за того, идут ли ей эти штаны или нет, из-за того, стоит ли мне покупать эти ботинки или нет. К вечеру разногласия исчезали.
         
          В один из последних дней у Кузнецова опять собралась компания. В этот вечер мы решили не сидеть в доме, а забраться на крышу. Они жили на последнем этаже, и в комнате Густы был выход на крышу. Мы переместились туда, расставили бутылки, еду. С крыши открывался замечательный вид на город. Было тепло, было самое время поговорить о чем-нибудь романтическом и загадочном. По крайней мере, у меня было в тот вечер такое настроение. Мы с Кузнецовым взяли пару бутылок пива, и отошли чуть подальше от всех. Сели около трубы, закурили. Кузнецов спросил меня:
          — Ты, я вижу, любишь свою Катю?
          — Да, а что?— ответил я.
          — Да нет, ничего.
          — А твои девушки где? — спросил я. — Ты, как я помню, всегда был к ним не равнодушен.
          — Я и сейчас не равнодушен, — ответил он.
          — Как, кстати, Вера живет, что-то ты о ней ничего не рассказываешь.
          — Да мы с ней и не общаемся уже. Месяца три, наверное.
          — Серьезно? А что случилось?
          — Ничего не случилось, просто не общаемся.
          — Понятно.
          Мы глотнули пива.
          — Я вообще думаю, — сказал Кузнецов после паузы, — что мы пытаемся остановиться на ком-то одном, потому что нам не хочется искать по-настоящему дорогую женщину.
          — Это как? — спросил я.
          — Очень просто. На земле ведь живет такое огромное количество женщин. Среди них наверняка есть такая, самая лучшая для тебя. Просто у нас нет возможности увидеть всех этих женщин за короткое время, например за год. А если бы она у нас была, то я уверен, что я очень быстро бы нашел женщину, которая мне действительно нужна.
          — То есть ты хочешь сказать, что очень даже вероятно, что Данилина — это совсем не то, что мне нужно.
          — Вполне возможно.
          — Может, ты и прав, только ведь у нас никогда не будет возможности познакомиться за год со всеми женщинами. Так что, может, стоит ограничиться микрорайоном?
          — Может быть, не знаю.
          — Раз не знаешь, тогда пойдем к людям, а то мы засиделись тут одни.
          Я, конечно, задумался над тем, что мне сказал Кузнецов. Разве это нормально, каждый день ругаться из-за мелочей? Возможно, она никакая и нелюбимая женщина?
         
          Через два дня мы поехали домой.
         
          Вот фотографии:
         
          Данилина сидит возле одной из колонн Казанского собора. Она в летнем светлом костюме, курточка и штаны типа бриджей, свесила ноги. У Данилиной недовольное лицо, волосы немного растрепаны. Видимо перед этим мы с ней о чем-то спорили, наверное, о том, как ей лучше сесть. Однако это насупившееся выражение лица ей идет. Видно основание колонны и ее первые семьдесят-восемьдесят сантиметров. Видно мою тень, нависающую над Данилиной. Виден асфальт.
         
          Данилина стоит на одной из улиц, недалеко от собора Спаса на крови. Позади нее трамвайная линия, заворачивает трамвай. Данилина в светлом платье. Она сцепила руки и поднесла их к подбородку, как будто хочет подпереть его. Черты лица плохо различимы, потому что лицо темное. Из-за этого же кажется, что уже вечер, хотя в действительности час дня. Данилина похожа здесь на итальянку.
         
          Я стою во дворе. Позади меня кусок дома и деревья. Я в джинсовом комбинезоне, смотрю куда-то вправо. Над моей головой висит подъездная лампа, похожая на шляпу. Сам я нерезкий.
         
          Данилина сидит на подоконнике в одном из подъездов. Окно высокое, наверное, метра три. Рядом лежит пачка сигарет и сумочка, в которой она носит документы, деньги, зажигалку. Данилина задумчива. Мы заходили к одному из наших друзей, а его почему-то не оказалось дома. Интересно, куда же он делся?
         
         
          15.
         
          Мы приехали домой. Была середина июля. Жара. Я побыл неделю дома, а потом решил поехать в Ростов к дяде. От Данилиной летом толку мало, лучше путешествовать, чем киснуть с ней в городе. К тому же, судя по нашим последним встречам, она была примерно такого же мнения обо мне и об обстановке. Поэтому я купил билет, сел на поезд и поехал в Ростов.
          На вокзале меня встретил дядя. Был примерно час ночи. Мы обнялись, пожали друг другу руки, а потом дядя меня спросил:
          — Слушай, а ты был когда-нибудь на море.
          — Нет, не был, — сказал я.
          — Ни разу не был на море?
          — Ни разу.
          — Тогда вот что: сейчас мы купим тебе билет до Лазоревска, ты здесь дней пять побудешь, а потом поедешь туда.
          — А почему именно до Лазоревска?
          — Там сейчас Глеб отдыхает в лагере, так что ты и море увидишь, и с братом встретишься.
          Я от неожиданности растерялся.
          — У меня денег нет на море, — сказал я, не зная, что сказать.
          — Какие деньги, не думай об этом. Ты мне скажи, ты согласен?
          — Конечно, согласен.
          — Тогда пойдем за билетом, а потом поедем домой.
          Дома нас встретила тетя, она приготовила еду.
          Мы сели за стол, поели, выпили. Мы говорили о том, как мы там живем, и как они тут живут, да как дедушка себя чувствует, и как у Глеба идут дела в школе. Я очень быстро опьянел, так как устал от поезда. Дядя отвел меня в комнату и уложил спать.
         
          За день до моего отъезда на море, дядя предложил мне поехать с ним на работу. Он работал диспетчером в аэропорту. В этот день он работал в ночную смену, поэтому предложение провести летнюю ночь в аэропорту мне пришлось по душе. Мы приехали в аэропорт часов в восемь вечера. Поднялись в диспетчерскую кабину, которая была расположена на самом верху. Там было просторно, стены прозрачные, и весь аэродром был виден как на ладони. Стояло две системы управления с большим количеством разных кнопок. За одной из систем уже сидел дядин напарник.
          — Здравствуй, Николай, — сказал дядя, когда мы вошли.
          — А, привет, Леш, — ответил он.
          — Вот, знакомься, мой племянник, Георгий.
          Он посмотрел на меня, улыбнулся, протянул руку и сказал:
          — Николай.
          — Георгий, — сказал я, пожимая ему руку.
          Он спросил меня, откуда я приехал, я ответил, откуда, а он сказал, что был в нашем городе, сказал, что город хороший.
          Они с дядей начали говорить о каких-то своих рабочих делах, а я пока осматривал пространство. Уже стемнело, на аэродроме зажглись огни, и в этих огнях проступали контуры самолетов. В детстве я очень любил самолеты, и сейчас у меня было такое чувство, что мне пять лет и что ничего, собственно, не изменилось. Мне казалось, что здесь, в этой диспетчерской будке, прошла вся моя жизнь.
          Дядя с Николаем закончили свои обсуждения. Дядя сказал:
          — Сегодня надо посадить только один самолет, он прилетает в половине первого. А до этого времени мы совершенно свободны.
          Мы втроем расположились на диване, начали разговаривать. Откуда-то появилась бутылка. Николай и дядя рассказывали мне о своей работе, о том, как они сажают и запускают самолеты, и как все это ответственно. Николай рассказал, как один раз, в семьдесят шестом году, он что-то там не досмотрел при взлете самолета Ростов — Тбилиси, не нажал какую-то кнопку и как из-за этого самолет через пару минут после взлета рухнул. Шума было много. Но потом выяснилось, что Николай был здесь ни при чем, что это в самом самолете были неполадки.
          А я сказал, что собираюсь поехать на море, в первый раз, на что Николай ответил, что надо бы и ему с семьей съездить на море. Море — это святое, добавил он.
          Мы еще о чем-то говорили, когда нам сообщили по рации, что самолет Москва — Ростов прилетает через двадцать минут. Дядя и Николай сели за свои системы, а я спустился вниз, прокатиться на специальной машине, которая встречает самолет, чтобы он остановился на нужном месте и не заехал бы куда-нибудь не туда.
          После того, как посадка была завершена, мы еще немного поговорили, а потом легли спать.
          Утром, в восемь часов, смена закончилась, и мы с дядей поехали домой. По дороге заехали на рынок, купили продуктов. В полупустом утреннем автобусе дядя спросил меня, есть ли у меня любимая девушка? Есть, ответил я. А что же ты без нее приехал, спросил он? Не знаю, сказал я, просто так, у нее там дела.
          Дядя начал рассказывать о том, как он был женат четыре раза, и что когда он развелся с четвертой женой, он лет восемь жил один. От всех четырех жен у него были дети, и он всем им по возможности помогал. Эти восемь лет прошли весело и беззаботно, рассказывал он, но все равно, что-то было не так. А что было не так, спросил я? А то, сказал дядя, что жил то я просто так. Ну и что, сказал я. Как это, ну и что. Надо ведь жить ради кого-то. И не просто ради кого-то, а ради детей. Поэтому я и женился на тете Лене, в пятый раз. Родился Глеб, я успокоился и у жизни снова появился смысл.
         
          На следующий день, вечером я впервые в жизни поехал на море. Когда я увидел его, из поезда, я подумал, что все остальное, наверное, не так уж и важно. Я пробыл на море шесть дней, почти ни с кем не общаясь, кроме женщины, у которой снимал комнату. На море я купался и думал о Данилиной. Я купил ей в подарок бусы из разноцветных камушков.
         
         
          16.
         
          Я приехал домой, позвонил ей. Мы встретились. Она уже откуда-то узнала, что я был на море. Поэтому делала вид, будто обижается на меня за то, что я тут без нее разъезжаю по морям.
          — Как ты загорел! — сказала она, как только меня увидела.
          — Как? — спросил я.
          — Как-как, хорошо загорел.
          — Это тебе, — сказал я и протянул ей пакетик с подарком.
          — Бусы! — обрадовалась Данилина.
          Конечно, она на меня не обижалась. Только делала вид.
          Мы поехали в центр, посидеть в каком-нибудь старом дворике, поговорить. Я взял с собой вина, которое привез с юга. Мы расположились в парке, недалеко от экономического института. В этом парке всегда почему-то было мало людей, а нам как раз это подходило. Мы сели на скамейку, отпили вина и начали разговаривать.
          Я рассказывал о поездке, о дяде, о море, о солнце. Данилина слушала меня, а потом спросила, познакомился ли я там с какими-нибудь девушками? Меня удивил этот вопрос. Нет, не познакомился, ответил я. А что так, спросила Данилина? Не нужно было, да к тому же я как-то не думал об этом. Вот как, сказала она задумчиво. И мы на некоторое время замолчали.
         
          Я вдруг осознал, что за эти два года не думал о других женщинах. Я, конечно, обращал на них внимание, на разные их части, но если бы у меня была возможность побыть с ними наедине, я бы отказался. Может быть, здесь что-то не так?
         
          Похоже, что Данилину интересовал этот вопрос. Она даже как будто обижалась на меня за то, что я не знакомился с девушками на море, и вообще никогда не думал по-настоящему о других женщинах. Я подумал тогда, что, может, стоит попробовать. Пойти в клуб, выпить пива, познакомиться с какой-нибудь веселой девицей. А потом поехать к ней… Но у меня не было такого желания. Хотя, с другой стороны, когда я хорошо выпью, мне же все равно становится, Данилина ли, Пивоварова ли, Тамара ли Петровна.
         
          Осень...
          С наступлением осени непонятных вопросов появляется все больше и больше. Летом все хорошо. А тут постепенно меня захватывают осенние стихии, и я превращаюсь в совсем другого человека. Многое из того, что хотелось летом, осенью становится совершенно безразлично. Надо было то-то и то-то, а тут вдруг все пропадает. Возникает чувство, что скоро останешься один. Оно появляется как-то само собой, даже несмотря на веселые теплые осенние компании. Стихии, которые грели нас весной и летом, постепенно исчезают, а вслед за ними и мы распадаемся на составные элементы. Теперь наш воздух в комнате, огонь в чашке чая, земля на полу, а вода в наполняющейся ванне. Печальная картина. Осенью надо садиться на поезд, ехать в другие города, незаметные и всеми забытые, останавливаться в старинной гостинице, ходить по городу, а на следующий день ехать дальше. Осень, проведенная в поездах, закончится внезапно, тогда, когда образы дорогих друзей и необходимой женщины поманят обратно. Только в дорогу надо не забыть взять табака.
         
          В начале октября я приуныл. Сидел два дня дома, никуда не выходил, ничего не делал. Только пил кофе, лежал на диване и смотрел на пасмурное небо. Я думал, зачем мне все это нужно, зачем мне нужна она… И еще много о чем думал.
          Данилина рассказывала мне в эти дни о том, что в Ярославле у нее есть старый приятель, Костя, что у него волосы чуть не до поясницы, и что у него есть подруга Ксения, которую он очень любит. Ну и что, говорил я. А то, говорила Данилина, что эта Ксения блядь еще та, он знает об этом и ему это совершенно безразлично, что он ее все равно любит, чтобы она ни делала. Ну и дурак твой Костя, говорил я. Но ведь он ее любит, поэтому принимает ее такой, какая она есть. А ты бы так не смог, да, спрашивала она меня? Не знаю я. Не знаю. Отстань от меня со своими вопросами.
         
         
         
***         
         
Фотография пятого или шестого класса. Дети сидят в три ряда, вернее только первый ряд сидит, остальные два стоят. Девочек в классе больше чем мальчиков, почти все мальчики какие-то маленькие, только три или четыре крупных в верхнем ряду. Все мальчишки, судя по лицам, хулиганье, кроме, разве что одного, который в первом ряду с краю. У него умное спокойное лицо, к тому же кажется, что он чем-то болен.          
Девочки, напротив, все с какими-то странными лицами, испуганными и глуповатыми, чувствуется, что и от мальчишек им в школе достается и дома не сладко…         
Во втором ряду, в середине, Нина Сергеевна, в строгом темном платье, в очках, ее лицо серьезное и доброе одновременно. Это ее класс, она классный руководитель. Также она учительница истории.          
         
***

         
         
          17.
         
          Наши отношения с Данилиной длятся уже два года, и мне кажется, что все это время я нахожусь в каком-то забытьи. Мне кажется иногда, что когда мы с ней вместе, мы все равно одиноки, потому что я ей не рассказываю чего-то о себе, и она тоже не рассказывает. И мы с ней как будто всегда в разных местах, даже если находимся в одной комнате.
         
          Данилина любит ночные клубы, а я — нет. Она всегда зовет меня куда-нибудь потанцевать. Иногда я иду, но с неохотой. Чаще говорю, чтобы она шла одна. Разногорский говорит, что это не дело, когда вы живете так вот по отдельности. А я говорю, что все нормально, ей нравится, пусть идет, а я лучше с Соловьевым погуляю.
          Когда мы приходили в клуб вместе, Данилина начинала общаться со своими многочисленными знакомыми. А я, как правило, напивался и шел танцевать. Я встречал своего знакомого Сашку Петрова, он приходил сюда за девицами. Мы говорили о жизни.
          — А что, я тут каждую неделю нахожу себе новую подругу, — говорил он.
          — И что потом? — спрашивал я.
          — Что-что? Угощаю ее пивом, а через пару часов мы идем ко мне. И все.
          — Да, все, действительно, просто.
          — Конечно, просто.
          — Девушки-то хорошие попадаются?
          — Да, ничего, как говорят, не бывает плохих девочек, бывает... ну, дальше сам знаешь.
          — Знаю, знаю.
          К Петрову подходили какие-то его две знакомые, он начинал с ними болтать. Где-то тут мелькала Данилина. Я ловил ее, и мы шли танцевать. Потом она куда-то исчезала, а я встречал очередных знакомых.
         
          Жизнь складывается так, что приходиться быть одному. Бог куда-то подевался, и мы остались одни. В этом нет ничего хорошего. Как мы сможем это исправить, когда надоели друг другу до такой степени, что нам нечего предложить друг другу. Вот и Данилина говорит мне, что я ее на самом деле не люблю, а просто люблю с ней спать. Ничего подобного, оправдываюсь я. А потом замолкаю, зачем оправдываться? В конце концов, я знаю, почему она так говорит, потому что я время от времени бываю с ней груб как скотина, вот она так и говорит. Я думаю, в такие минуты Данилиной особенно грустно. А я этого не замечаю. Что же тогда мы делаем вместе в этой комнате?
         
          Этой осенью мы были такие:
         
          Данилина сидит на скамейке в одном из старых двориков. Позади нее видна небольшая железная ограда, за ней кусты, а там дальше уже кирпичная стена и часть окна. Данилина в плаще, в берете. Она держит в руках кленовый лист и смотрит в объектив. Ей нет никакого дела до этого листа, ей нет никакого дела до того, кто ее фотографирует. Она пустая. Сейчас она бросит лист на землю и, когда увидит фотографию, удивится, откуда он здесь взялся.
         
          Я стою возле небольшого дома, видна только часть его стены. Там дальше противоположная часть улицы, по ней идут какие-то люди. Я снят снизу, поэтому треть фотографии занимает небо, в которое я смотрю и пускаю сигаретный дым. Я в джинсах и короткой куртке с капюшоном. Моего лица почти не видно. Наверное, я собрался на небо и устанавливаю с ним предварительные связи посредством дыма. Но на небе сегодня пусто как никогда.
         
          Мы втроем, Данилина, я и Зайцева, стоим во дворике главного здания университета. За нами — анатомичка, где студенты-медики изучают разнообразные куски человеческого тела. Мы все улыбаемся, особенно Зайцева. Она, наверное, уже выпила сегодня. Над нами небо, а под нашими ногами опавшие листья. Мы все в осенних плащах, а у Данилиной из сумки торчит зонт, потому что утром казалось, что будет дождь.
         
          Мы с Разногорским сидим в парке на скамейке и смотрим на озеро. Озеро слева, а мы на скамейке — справа. Вокруг деревья. Разногорский сидит ближе к объективу, у него в руках палка, которой он шуршит опавшими листьями. На скамейке рядом с ним стоит бутылка портвейна и лежит разломанный на куски батон. На этой фотографии мы нисколько не сомневаемся в том, что портвейн объединил нас с этим озером, листьями, деревьями, и что между нами теперь установлена взаимосвязь. По-видимому, мы как всегда ведем беседы либо о потусторонних вещах, либо о бабах, что по большому счету это одно и то же.
         
         
          18.
         
          Этой осенью я наконец-то понял, что нам мешает безмятежно наслаждаться жизнью: несовпадение наших с ней жизненных ритмов. Вот и все. У женщин и мужчин вообще разные жизненные ритмы, биологические, эмоциональные.
          Я прихожу к ней, веселый, открытый, смеюсь, шучу, обнимаю ее. Она же реагирует на это довольно сухо. При этом видно, что ей нравится мое такое настроение, но что-то сейчас занимает ее больше. Причем совсем непонятно, что. Вроде бы все дела на сегодня закончены.
          — Давай в кино сходим.
          — Не хочется.
          — Тогда можно сходить чего-нибудь выпить.
          — Нет, нет, в другой раз.
          — Тогда хочешь, я расскажу тебе анекдот про наркомана.
          — Иди ты со своим наркоманом.
          И так далее. Бывает еще и обратная ситуация. Я закрытый, задумчивый, а она тут передо мной крутится. Прижимается ко мне, трется щекой о мою щеку, говорит ух ты мой сладкий. Но я бываю непреклонен. Хотя мне, также как и ей, все это бывает ужасно приятно. Я думаю в такие минуты, что я этого, конечно же, заслужил, что такое отношение ко мне закономерно, но что мне совсем не обязательно реагировать на это.
          Дело, в конце концов, было даже не в том, что мы что-то делали, или, наоборот, не делали. Мы могли делать что угодно. Просто когда наши ритмы не совпадали, мы, будучи вместе, оставались сами по себе.
          Я, конечно, знаю, почему у нее иногда бывает такое настроение. Праздничные дни у нее приближаются. Вот и все. У меня же это бывает тогда, когда я, например, голоден. Но это отговорки. Праздничные дни пройдут, я хорошенько поем. А ничего не изменится.
         
          Конечно, бывают моменты, когда несовпадающие жизненные ритмы совпадают. Погружаешься в сладкое и призрачное состояние гармонии. Время исчезает, в таких условиях для него нет места. Да, собственно, и никаких условий нет, здесь все безусловно.
          Я даже не могу сказать, что мы с ней делали в такие минуты. Может быть, ходили по улицам, может быть, пили чай, может быть, смотрели на дождь. Все что происходило, ничем не отличалось от нас, мы сами ничем не отличались друг от друга, мы не говорили "я", или "ты", или "дом", потому что ничего этого не было, а было только что-то одно — мы. Хотя, возможно, и нас тоже не было. Просто кому-то показалось, почудилось.
         
          Осень продолжалась. Все были живы. Данилина ходила в новом осеннем пальто, которое сшила себе в начале сентября. Пальто было длинное, почти до земли. Черное. И пуговицы на нем были черные. И ее волосы этой осенью были черные. И волосы между ног у нее тоже были черные. Черные цвет очень хорошо смотрится на осеннем желто-красном фоне.
          А в пустом осеннем лесу я часто встречал голых женщин. Первое время я смотрел на них с удивлением, но потом привык. Я, конечно, понимал, что голым женщинам нечего делать в холодном осеннем лесу. Может быть, они мне и казались. Они стояли возле корявых деревьев, что-то шептали. Я любовался ими. И, разумеется, никогда к ним не приближался, потому что, понятно, что они стояли здесь совсем не для любви. Что же касается их жизни, то все они были одиноки, как пустые спичечные коробки.
         
         
          19.
         
          Наступила зима. Шел декабрь, самый наш любимый месяц в эту пору. Данилина думала о чуде. Она думала о чуде потому, что его не хватало в ее жизни. Когда начинало смеркаться, она смотрела в окно, как падает снег и становится темно. Может быть, это и есть чудо, думала она.
          Первое время Данилина надеялась на меня, на то, что я как-нибудь сделаю чудо. Она вспоминала наши первые месяцы, она говорила, что тогда оно было.
          — Помнишь, когда мы ждали первый Новый год, какое волшебство было везде? — спрашивала она меня.
          — Да, помню, — говорил я, — А сейчас такого нет?
          — Сейчас нет.
          — Может быть, ты просто не замечаешь?
          — Не знаю, может быть.
          Наступала пауза.
          — А ты можешь сделать для меня чудо? — спрашивала она меня дальше.
          — Это трудный вопрос, я даже не знаю.
          — Но ведь раньше, в самом начале, ты мог его сделать.
          — Когда это я мог его сделать? Не помню, чтобы я его когда-нибудь делал.
          — Как ты не помнишь! Ведь тогда каждый день был наполнен чудом.
          — Я, конечно, согласен с этим, но я для этого ничего не предпринимал.
          — Да, наверное, ты прав. Невозможно что-то специально делать для чуда.
          Данилина была уверена в том, что чудо должно происходить достаточно регулярно и часто. В этом пункте я был с ней категорически не согласен. Я говорил, что если чудо будет происходить часто, то оно само собой перестанет быть чудом, а станет от силы приятной неожиданностью. Ничего подобного, говорила Данилина, что это за чудо такое, которое непонятно когда произойдет.
          Тогда я думал, может быть стоит пригласить ее в кино или на концерт, может быть там ее, то есть нас, ждет чудо? Мы шли в кино, и на концерт. Но чуда там не было. Данилину это совсем не радовало. Я был в недоумении. Приближается Новый год, а чуда нет. Я даже чувствовал себя виноватым перед ней. Как это так, раньше у меня все получалось, а сейчас нет. При этом мне ни тогда, ни сейчас не было об этом ничего известно.
          В результате наших разговоров, мы с Данилиной стали перед дилеммой о местопребывании чуда. Я был уверен, что чудо находится внутри человека, она же считала, что чудо — явление окружающего мира и зависит от людей и их поступков. Естественно, нам обоим было от этого не легче.
         
          Новый год мы встретили у Пивоваровой, вместе с нашими университетскими друзьями и знакомыми немками, Бертой и Маргетт, которые несколько месяцев назад приехали к нам изучать русский язык. Тридцать первого утром мы с Данилиной решили, что меня нужно подстричь перед Новым годом, а так как обычно она сама меня стригла (у нее это очень хорошо получалось), то и в этот раз за дело взялась она. Но почему-то подстригла она меня криво и косо, и исправить это можно было, только побрившись наголо, а так как мне этого совсем не хотелось, то и был я достаточно крив в этот светлый праздник.
          Мы собрались около десяти вечера, приготовили еду, накрыли стол. В одиннадцать сели. Была веселая и непринужденная атмосфера, все разговаривали, шутили, было ощущение, что мы находимся в уютном клубе. Берта и Маргетт уже привыкли к нашей обстановке и тоже чувствовали себя хорошо. Они пили водку и улыбались.
          Потом, уже ближе к двенадцати, мы включили телевизор, чтобы не пропустить Новый год. Мы ждали слов нашего дорогого президента. Ельцин, наконец, появился, произнес речь, всех поздравил, потом появился Путин и тоже произнес речь и всех поздравил. Пока они говорили, мы все смеялись, главным образам над Ельциным, очень он смешно говорил. Путин говорил намного серьезнее. При этом Берту и Маргетт очень удивило наше отношение к словам президентов, они, в отличие от нас внимательно слушали их речь, и даже что-то обсуждали по поводу политики и будущего нашей страны. Берта спросила нас, почему мы смеемся, ведь это же так важно, это всех вас касается. А Дима Николаев сказал, что это все нас, к сожалению, не касается и не имеет к нам никакого отношения. Берта не стала настаивать.
          Наконец, официальная часть была закончена, куранты пробили Новый год, мы выпили шампанского, поздравили друг друга и начали веселиться. Мы пили водку, пели песни, играли на гитаре, фотографировались, курили на кухне сигареты. Примерно в пять часов утра мы легли спать, а немки пошли домой. В двенадцать проснулись, и началось продолжение праздника. Мы смотрели телевизор, пили, ели, смеялись. Разошлись к вечеру.
         
          Пока длились новогодние праздники, мы ходили кататься с горки. Вдвоем с Данилиной или целой толпой. Брали с собой ледянки и ехали на Ёлку. Там было много людей, детвора, все веселые, доброжелательные, общительные. Неужели Новый год так преображает людей, или они просто водки выпили? Впрочем, это было неважно, главное, было весело.
          Мы катались с горок, орали, свистели, врезались в кого-нибудь, смеялись. Да, да, несомненно, в новом году мы сами становимся новыми. Мы верим, что все будет хорошо, и что все наши надежды осуществятся. Если бы не было Нового года, мы давно бы уже превратились в желчных старичков.
          А если горки нам надоедали, мы шли на каток. Там была такая же атмосфера, как и на Ёлке. Мы брали в прокате коньки и катались, шумя и свистя.
          Потом было Рождество. Рождество — хорошее время. Но когда оно проходило, становилось тоскливо. После Нового года зима становилась просто невыносимой. Собственно, Новый год наступит тогда, когда солнце станет ярким, и снега начнут превращаться в воду. Везде будет грязь, а мы, наконец-то, увидим давно забытых женщин. Больше не будет никакой тяжести, и все, что мучило нас зимой, станет совсем не важно.
         
         
          20.
         
          Новый год наступил, а у нас с Данилиной ничего нового не предвиделось. Я совсем перестал следить за происходящим. Я, конечно, догадывался, что Данилина здесь рядом, но я, наверное, осознал бы это совершенно ясно, когда она куда-нибудь исчезла. А так, я просто наблюдал за ее перемещениями и был вполне этим доволен.
          Наша внешняя жизнь почти не изменилась. Я оканчивал университет, писал диплом, работал охранником на стройке, время от времени занимался социологическими опросами, за которые неплохо платили. Данилина продолжала учебу, на телевидении она больше не работала, давала частные уроки английского языка, писала статьи в газету, посвященные культурологическим и сексуальным проблемам, ходила по клубам. Все эти занятия не предвещали нам никакого определенного будущего. Но нас это не печалило.
         
          В начале февраля Саша Давлетшин, мой старый приятель, с которым мы учились в школе, собрался к родителям в Мурманск, месяца на два, на три. У него была собственная квартира, однокомнатная, и я, естественно, спросил его, а что если мы с Данилиной поживем в ней, пока ты в отъезде. Пожалуйста, сказал он. Еще неделю он собирался, и к середине месяца уехал. У нас появилась возможность побыть вместе, я подумал, что это как раз то, что нам сейчас нужно.
          Данилину ужасно воодушевила эта идея. Она тоже чувствовала, что пора как-то встряхнуть все это болото. Наверное, поэтому, она взяла такое огромное количество вещей с собой, начиная от белья и заканчивая стаканами. Хотя стаканов у Давлетшина было достаточно.
          Мы перевезли все вещи, необходимые и не очень необходимые, все разложили, все осмотрели. Потом решили отметить наше новоселье. Я пошел в магазин, купил вина, мяса, сыра, мороженного, сигарет. Данилина все приготовила. Мы сели за стол, я наполнил вином бокалы. Данилина произнесла тост:
          — За начало новой жизни!
          — Точно! — сказал я, и мы отпили вино. Принялись за мясо.
          Когда бокалы опустели, я налил еще вина, и Данилина сказала:
          — Теперь твоя очередь говорить тост.
          — Да? — переспросил я. Я не любил тосты, я не умел их говорить. А Данилина любила. Она любила, когда каждый выпитый стакан сопровождался каким-нибудь духовным настроем, выраженным в словах.
          — Давай выпьем за то, чтобы наша новая жизнь не закончилась слишком быстро.
          — Отлично, давай.
          Мы чокались и пили. Жевали мясо. Ели сыр. Мы собирались сделать из мороженного коктейль, потому что обнаружили у Давлетшина миксер.
          — За то, чтобы в нашей жизни снова начали происходить чудеса, — пожелала Данилина, когда я наполнил опустевшие бокалы.
          — Точно, за чудеса, — подхватил я.
          Мы отпили. Мясо было уже съедено. Вино в бутылке подходило к концу, но была еще вторая бутылка. Мы закурили. Я медленно пускал дым в потолок. Я наблюдал за тем, как он там растворяется и исчезает. Я мечтал сам когда-нибудь превратиться в дым и уплыть в неизвестном направлении.
          Мы переместились со второй бутылкой в комнату. Мы пододвинули к дивану журнальный столик, поставили бутылку и бокалы, пепельницу. Большой свет мы заменили светом ночного светильника. А нашу тишину, перебиваемую доселе тостами, на легкую тихую музыку из радио.
          Мы допили вино, приготовили постель на диване. Мы залезли под душ, и долго из него не вылезали. У нас началась новая жизнь, и нам теперь некуда торопиться.
         
          Первое время все шло просто замечательно. Мы вставали, готовили завтрак, овсяную кашу или яичницу или омлет, я варил кофе, мы все это съедали, выпивали, потом расходились по своим делам. Если я возвращался с ночного дежурства, Данилина оставляла мне завтрак и записку, где она говорила, что очень меня любит, желает мне прекрасного дня, чтобы я не скучал, и что когда она придет, мы с ней займемся любимыми делами. Я разваливался на диване, и начинал ждать ее возвращения. И пока ждал, естественно, засыпал.
          К нам приходили друзья. Шмелев с Ермаковой. В первое свое посещение они принесли коньяк, пару лимонов, шоколад и сигары. Мы расположились в комнате, все приготовили, включили музыку, начали беседовать. Главная тема разговоров — как это замечательно, жить одним. Можно делать, что угодно. Можно, например, каждый день пить коньяк.
          — А я бы каждый день водил своих друзей и мы бы с ними играли в карты, — сказал Шмелев.
          — Я бы тебе водила каждый день друзей! — возмутилась Ермакова.
          — А что такого-то? — удивился Шмелев.
          — Ничего. Тебе дай волю — устроишь тут кабак.
          — Да, ладно, не ругайтесь, — сказал я.
          — Все хорошо, мы же шутим, — улыбнулась Ермакова.
          Я, конечно, не думаю, что вы шутите, потому что в каждой шутке скрываются ваши надежды на то, какими бы вы хотели видеть друг друга. Да и в наших шутках тоже. Хотелось бы, чтобы все мы немного изменились в направлении друг друга, но разве об этом можно говорить всерьез?
         
         
          21.
         
          На двадцать третье февраля Данилина подарила мне пару трусов, одни в полоску, другие с корабликами. А мама подарила мне носки. Так что теперь проблем с нижним бельем у меня стало меньше. К нам собирались придти гости, Разногорский с Ивановой и со своей бандой, отметить праздник, но почему-то не пришли, видимо, где-то застряли по дороге. Мы не очень огорчились, в эти дни нам было хорошо вместе. Мы заварили чай. Мы пили его и говорили о весне, о том, как будем ходить в одних свитерах и джинсах и подолгу пропадать в черных весенних улицах, наполненных запахами освободившихся тел. Потом разговор совершенно естественно переходил на лето. Мы думали, а не поехать ли нам на море.
          — Будем лежать целыми днями на пляже, и я стану такой загорелой, — мечтала Данилина, — южный загар, он ведь совсем не такой, как у нас.
          — Он, конечно, не такой, южный загар, — говорил я, — но почему он так тебя волнует? Ведь ты дорога мне и без него.
          — Это понятно, но ведь я стану еще красивее.
          — Ты и так очень красивая.
          — Нет, ты не понимаешь, когда я стану загорелой, я еще больше буду довольна собой, а если я буду еще больше довольна собой, то и к тебе я буду относиться еще лучше.
          — Не понимаю.
          — Я не знаю, как объяснить, по-моему, все ясно.
          — Ладно, не важно, я просто думаю, что самое важное на море — это море.
          — Разумеется, море, никто и не спорит.
          Данилина ни разу не видела море, а так как невозможно объяснить, что это такое, то я не стал продолжать разговор о том, какое оно.
          Я допивал чай и шел спать, потому что после дежурства чай и разговоры о море не могли взбодрить меня. А Данилина включала телевизор, смотрела какой-то фильм.
         
          Как-то в начале марта я встретил Зайцеву. Она как всегда куда-то спешила.
          — Ой, привет, рада тебя видеть, но сейчас ужасно спешу, — почти прокричала она.
          — Как всегда, — сказал я. Мне так хотелось с кем-нибудь пообщаться, тем более со старой подругой. Я сидел до этого в библиотеке, и у меня голова кружилась от книг.
          — Давай я тебе позвоню, мы встретимся, поговорим.
          — Так я сейчас в другом месте живу, у Давлетшина.
          — А, да-да, слышала. Тогда сам звони.
          — Тебя разве когда-нибудь застанешь дома!
          — Застанешь, застанешь.
          Она посмотрела на часы:
          — Все побежала, опаздываю. Пока!
          — Пока! Созвонимся.
          — Да, да, обязательно созвонимся.
          Зайцева исчезла. Я пошел дальше. Вроде надо было идти домой, а домой не хотелось. Через три дня восьмое марта. Данилина думает, что я сделаю ей сюрприз. А ведь я не сделаю ей никакого сюрприза. Догадывается ли она об этом? Думаю, что нет.
          Неужели наступает новая жизнь? Как она, собственно, и хотела.
          Пока я шел по улице, и эти мысли наполняли меня, передо мной вдруг снова появилась Зайцева.
          — Что это ты? — спросил я. — Так быстро все сделала?
          — Да, нет, не сделала, — сказала Зайцева, — просто решила никуда не ходить, это не так уж и важно, по правде говоря.
          — Так это ж замечательно! Пойдем где-нибудь посидим, кофе попьем.
          — Пойдем.
          Непонятная она, эта Зайцева.
          Мы направились в близлежащее кафе. Заказали пива. Первые пять минут сидели молча, пили. Потом Зайцева начала рассказывать про свою жизнь.
          — У меня же сейчас есть мой любимый Коля, — сообщила она.
          — Какой еще твой любимый Коля? — спросил я.
          — Это мой парень, я недавно с ним познакомилась и очень полюбила, — объяснила Зайцева.
          — Ах, вон что! — сказал я, — понятно.
          — Коля, он такой замечательный, такой добрый и заботливый. Я хочу от него детей.
          — А сколько ты хочешь детей?
          — Трех!
          — По такому случаю, я думаю, надо еще выпить пива.
          Мы заказали еще по кружке и по пицце. Мы ели ее молча, смотрели друг на друга и улыбались с набитыми ртами. Вторую кружку мы выпили достаточно быстро и заказали третью. Мы разговаривали о самых разных вещах, нам с Зайцевой по большому счету все равно, о чем говорить, лишь бы быть вместе. Может быть, нам стоит с ней пожениться? Хотя, нет, у нее же есть Коля…
          Мы вышли из питейного заведения около одиннадцати. После пяти моих и трех ее кружек у нас стало такое замечательное настроение, что мы решили пойти ко мне и там вместе с Данилиной продолжить праздник.
          Когда мы пришли, Данилиной не было, я подумал, где же она ходит, но потом вспомнил, что она сегодня собиралась на день рождения к отцу, о чем и предупредила меня утром, а я обо всем этом совсем забыл. Делать было нечего, нам пришлось пить все купленное пиво самим. Судя по времени, Данилина осталась ночевать у родителей.
          Мы пошли на кухню, сварили пельменей, включили музыку, разлили пиво. Пили до трех ночи, а потом пошли спать. Так как у Давлетшина был только один диван, то нам пришлось лечь на него вместе. К этому времени мы уже ничего не соображали, поэтому данное обстоятельство не вызвало у нас какого-либо смущения. К тому же мы с Зайцевой старые друзья, а у друзей не должно быть друг от друга никаких секретов.
          Я проснулся около восьми. Зайцева уже встала. Она готовила на кухне овсяную кашу и кофе.
          — Я убегаю сейчас на работу, так что надо поторопиться, — быстро проговорила она, когда я зашел на кухню попить воды.
          — Надо так надо, — промычал я в ответ. — Как ты себя чувствуешь?
          — Ничего. А ты?
          — А у меня голова трещит.
          — Это не страшно, разгуляешься. Сейчас поедим, кофе попьем, легче станет.
          — Давай.
          Мы поели, я проводил Зайцеву и снова лег спать.
         
          Примерно в десять часов вернулась Данилина. Когда она пришла, я еще спал.
          — Да, ну и пахнет же здесь, — сказала она, сев на краешек постели, — Ты вчера сколько выпил?
          — Много, — сказал я.
          — Заметно.
          — А как ты вчера время провела?
          — Как-как, нормально, как можно у родителей время провести.
          Данилина на некоторое время замолчала, что-то пристально рассматривая.
          — Ты что там смотришь? — спросил я.
          — С кем это ты вчера был? — спросила меня в ответ Данилина.
          — Как это, с кем вчера был? — не понял я.
          — А так, что чей это волос тут лежит на подушке?
          — Так это мой волос.
          — Да? А откуда же у тебя длинные черные волосы, что-то я ни разу у тебя таких не замечала.
          — Так это у меня подмышками такие растут, смотри.
          — Ладно, хватит шутить! — серьезно сказала Данилина.
          — Да ты что, думаешь, я с девицей был, — сказал я, привстав на кровати.
          — А что мне думать?!
          — Мы вчера с Зайцевой здесь пили, поздно уже было, мы здесь и заночевали. Или думаешь, у нас была любовь?
          — Нет, не думаю, — сказала Катя как-то тихо, с такой грустью в голосе, что мне стало не по себе.
          — Ты, что не веришь мне?
          — Нет, нет, верю. Конечно, я тебе верю, — сказала Данилина и пошла на кухню.
          Настроение у меня испортилось, голова заболела еще больше. Я пошел в ванную принять душ, а когда вышел, Данилиной уже не было. Неужели она на меня обиделась? За что — непонятно. Ничего, буду смотреть на небо, может быть, все образуется.
         
          Я сварил себе кофе, сел на кухне возле окна, закурил сигарету. Небо было серое и тяжелое. Такое же, как я сам сейчас. Я курил и думал о том, какое все вокруг хрупкое и призрачное. Данилина на меня обиделась, ушла. Я бы, наверное, тоже обиделся и ушел в такой ситуации. Хотя, если человек тебе дорог, какой смысл на него обижаться. Когда я расширяю самого себя до пределов Данилиной, или она расширяет себя до моих пределов, то, случается, что мы наталкиваемся друг на друга и удивляемся, какого черта мы здесь делаем. Мы мешаем друг другу, мы не хотим уступать, мы живем своей жизнью. Мы, к сожалению, одиноки. Но иногда мне кажется, что у нас одна жизнь на двоих, причем этой жизнью заведую я. Конечно, это не так, иначе мы пили бы сейчас кофе вместе. Данилина — потусторонний предмет, она — тело, которое рассказывает мне о своих переживаниях. Я могу дотронуться до него руками. А разговоры приводят нас двоих в полное замешательство. Зайцева — это тоже разговоры, поэтому если мы не будем о ней говорить, все снова встанет на свои места.
         
          Я целый день просидел дома. Вечером она пришла. Она, кажется, успокоилась.
          — Конечно, я не обижаюсь. Просто ты звони в следующий раз и говори, что ты делаешь и с кем ты.
          — Договорились.
          Все недоразумения исчезают в считанные секунды, стоит только побыть на свежем воздухе.
          — А если я и обижаюсь, то это я всегда только делаю вид. Почти всегда.
          — Правда!? А зачем?
          — Чтобы ты почувствовал свою вину, и что-нибудь такое сделал, чтобы ее искупить.
          — Получается, что ты притворяешься.
          — Да.
          — Так зачем же мне тогда искупать свою вину, если ты не обижаешься и я не виноват?
          — Чтобы мне было приятно.
          Я не понимал ход этих мыслей. Я уже не раз сталкивался с этой непробиваемой логической системой. Но сейчас у меня было хорошее настроение, и я не собирался об этом думать. Пусть все остается, как есть. Все это не важно.
          — Давай пить чай.
          — Давай.
          Я пошел ставить чайник.
          Чай принесет нам успокоение.
          Я знаю.
         
         
         
***         
         
Алексей Пономарев стоит возле тонкого деревца, что в саду. Он в светлой рубашке с засученными рукавами. На заднем плане виден деревянный дом. Алексей что-то делает с ветками, то ли подвязывает их, то ли разглядывает появляющиеся листочки, о которых можно только догадываться, потому что их не видно. Видимо, это конец апреля — начало мая, начинается новый садовый сезон, и надо осмотреть все деревья. Чувствуется, что Алексей сосредоточен на своем деле...          
         
Долгое время Алексей Пономарев работал инженером в Министерстве сельского хозяйства. В начале семидесятых, когда все дети разъедутся, бабушка с дедом получат хорошую трехкомнатную квартиру в новом районе на окраине города. Недалеко будет лес и бесконечные поляны, которые постепенно исчезнут под новыми домами. На этих полянах я, маленький, проведу много счастливых минут.          
         
***

         
         
          22.
         
          Потом было восьмое марта. Я подарил Данилиной цветы, хризантемы, и туалетную воду. Она обрадовалась, но, кажется, она ждала другого.
          — Вот, как будто бы праздник, а ничего такого нет.
          — А что ты хочешь?
          — Чего-нибудь интересного.
          — Я не понимаю.
          — Чтобы мне было радостно.
          — Давай куда-нибудь сходим.
          — Куда?
          — В кино можно.
          — И что?
          — Это интересно.
          — Не думаю.
          — Тогда давай кого-нибудь пригласим.
          — Это тоже не то.
          — Тогда я могу тебе спеть песню.
          — Да?!
          Праздники — насилие. Я устал. Я хочу лежать на диване и слушать музыку. И больше ничего!
          Трудно сказать, что нужно друг от друга двум людям противоположного пола. Есть, конечно, вещи, которые приносят им обоим радость. Но потом эта радость превращается в какой-то серый невзрачный комочек. Мой напарник по работе, где я работал охранником, рассказывал мне про свою жену. Ему будет шестьдесят в июле. Они живут в разных комнатах, и мало общаются. У них есть сын. У сына тоже есть сын, так что жизнь моего напарника состоялась. Он говорит мне, что когда поругается с женой, а это случается довольно часто, то запирается в комнате и разглядывает старые фотографии, те, где они молодые. Разве тебе хочется в такие моменты смотреть на нее в молодости, спрашиваю я его? Почему-то хочется, говорит он. Там ведь совсем другая женщина. Мне приятно на нее смотреть. Ту ее я люблю, хотя как-то странно говорить так о человеке, с которым прожил столько времени. Почему странно? Потому что это трудно назвать любовью. Это уже что-то другое. Любовь давно уже распалась на обрывки воспоминаний… Теперь мой напарник вполне одинок, но это обстоятельство не смущает его. Мой напарник очень чуткий человек, мне с ним повезло. Он думает о смерти, и любовь не имеет для него никакого значения.
         
          Середина марта. Давлетшин приедет через полтора месяца.
          Данилина по выходным ходила в клубы. Звала меня с собой, но меня эти затеи не вдохновляли. Поэтому я оставался дома, если не работал, и очень хорошо проводил время в одиночестве. Я заваривал чай, пил его и смотрел на черное небо, наполненное звездами. Я думал, что именно оно разделяет нас с ней. Мы не имеем никакого отношения друг к другу, точно так же, как не имеем отношения к этой черной бесконечности. В минуты, когда я остаюсь один на один с ней, пусть даже частично закрытый кухней, я ощущаю волнение. Это волнение происходит из-за того, что между нами нет связи. Я боюсь этого. Вещи, которые меня окружают, заварочный чайник, чашка, сахарница, холодильник, стены, становятся чужими и непонятными, у них, возможно, происходит сейчас своя жизнь. Я знаю, что их поглотило черное небо. Что ж, ладно. У меня есть, телевизор, магнитофон, книги, и, наконец, занавески, чтобы как можно дальше отодвинуть черное небо от себя. У меня есть, в конце концов, теплая голая Данилина, которую я могу обнять ночью и забыть на время обо всем.
          Но Данилина появлялась под утро, совсем не теплая и не голая. Ложилась рядом со мной. От ее волос пахло сигаретным дымом. Она засыпала в течение нескольких минут. А вот я не мог заснуть. На следующий день она рассказывала мне, как провела время. Она говорила, главным образом о том, с кем она общалась из молодых людей, с кем танцевала, и сколько комплиментов они ей сделали. Зачем ты все это говоришь мне? Затем, чтобы в случае, если до тебя дойдет какая-нибудь информация на эту тему, ты уже все знал от меня и ничего такого не думал бы. Да, интересное объяснение. Я ничего и не думаю. Но ты, однако, очень предусмотрительная.
          На душе от этих историй все равно остается какой-то осадок. Я знаю, все эти нелепые проблемы вылетят у нас из головы, как только распустятся зеленые листы на деревьях и можно будет купаться в реке.
         
          Когда наступил апрель, и на улице с каждым днем становилось все теплее и теплее, наши с Данилиной дела двигались в противоположную сторону. Мы часто ссорились, ругались, часами не разговаривали друг с другом. Я приводил своих друзей, мы с ними выпивали, а Данилина в знак протеста исчезала. Или когда я дежурил, она собирала у нас шумные компании, которые прокуривали весь дом.
          Собственно, из-за чего мы ругались? Как всегда из-за мелочей. Я не помыл посуду, а она не оставила мне денег на проезд. Большего и не требовалось. Чем ближе становилось возвращение Давлетшина, тем чаще я оставался один, потому что Данилина уезжала к родителям.
          Я думал о том, что же это за процессы происходят в нас, что мы противостоим друг другу. Откуда в ней столько злобы, а во мне безразличия. Наверное, элементам, из которых мы состоим, нужны другие связи. Или они просто не подходят друг другу. Тогда надо начинать думать в другом направлении. Я уже чувствую, что женщины не дадут нам покоя, если мы будем поддерживать с ними хорошие отношения. В общем-то, нам и не нужен покой, однако как хотелось бы взаимопонимания.
          Разногорский, который уже полтора года был женатый человек, говорил мне за кружкой пива:
          — Знаешь, женщины — это как раз то, чего нам не хватает.
          — Да? — с сомнением говорил я.
          — Конечно. Они при всем этом пьют нашу кровь, но нам это очень помогает, поверь мне.
          — Интересно.
          — Если бы не они, мы бы друг друга давно перерезали.
          — А если бы не мы, они бы перерезали?
          — Нет, у них же происходит естественное выделение крови.
          — А, так все дело в этом.
          — В этом.
          Приятно разговаривать с другом о женщинах. Чувствуешь себя как рыба в воде. Женщины превращаются в разноцветные мерцающие огоньки, которые радуют наш глаз. Но мы не будем к ним приближаться, чтобы не потерять их из виду.
         
         
          23.
         
          В конце апреля приехал Давлетшин. Я был рад его возвращению, потому что мне надоело одному находиться в пустой квартире.
          — Как вы тут живете? — спросил он.
          — Замечательно.
          — А где Катя?
          — Не знаю.
          — Поссорились?
          — Наверное. Ты-то как?
          — Да я-то хорошо.
          — Это главное.
          Давлетшин, видимо, удивился тому, что застал меня одного, но в подробности вдаваться не стал. И правильно сделал, потому что я не смог бы ему ничего объяснить.
          Мы отметили его приезд, выпили водки, поговорили. Потом я поехал домой. Все вещи мы уже перевезли, поэтому осталось только самому добраться до дома.
          Дома все было по-прежнему. Когда я приехал, мне стало грустно. Я позвонил Данилиной, хотел с ней увидеться. Ее не было. Тогда я лег на диван и стал разглядывать свою комнату. Стены, шкаф с книгами, стол, компьютер, лампа. Я больше не принадлежу всем этим вещам, они для меня чужие. Поэтому мне тяжело здесь находиться. Мне хотелось бы оказаться сейчас среди деревьев, чтобы внизу была трава, а наверху небо. Мое место, да и любого другого, именно здесь, или где-то рядом. Хотя я неуверен, что продержусь здесь долго. Мое тело вмонтировано в комнату с четырьмя стенами, откуда мне очень трудно выбраться. Мне остается только мечтать в ней об этих далеких вещах, с которыми меня соединяют незаметные связи. Я оказался не в том месте. И только когда я окажусь под землей, все встанет на свои места, но мне уже будет все равно.
         
          Вот фотографии:
         
          Комната. Окно. На широком подоконнике сидит голая женщина. Она обхватила коленки руками и как будто смотрит в окно. Но на самом деле она никуда не смотрит. Она о чем-то думает. Может быть, она о чем-то мечтает. Но в ее глазах пустота, поэтому трудно сказать, сбудутся ли ее мечты.
         
          Та же женщина в той же комнате. Женщина стоит возле стены. На ней — черная обтягивающая блузка, и больше ничего нет. В ее руках стакан, в стакане тростинка. Она пьет сок через нее и на кого-то смотрит исподлобья. Возможно, она чего-то ждет от этого человека, но, похоже, этот человек не догадывается о ее желаниях. Он занят своими делами.
         
          Та же женщина в той же обтягивающей блузке. Она стоит к нам спиной, и мы видим ее задницу. Если находиться рядом с этой задницей в течение нескольких минут, но при этом не прикасаться к ней, а просто сидеть на месте и смотреть, то по истечении этого времени можно разлететься на куски. Женщина повернула голову, виден ее профиль. Она чувствует, что сзади кто-то есть. Она чувствует его дыхание. Она ждет, что же будет дальше.
         
         
          24.
         
          Мы виделись с Данилиной, но что-то неладное происходило. Каждый из нас чувствовал, что нужно поговорить, но не находилось повода для этого. Мы справили ее день рождения, ездили ко мне на дачу, пригласили много людей. В этот день было пасмурно, время от времени лил дождь. Мы купили много вина и вечером сварили глинтвейн. Надо сказать, что глинтвейн всех нас воодушевил. Мы пели песни и разговаривали. Спали, прижавшись друг к другу, потому что было холодно.
          Все эти дни я чувствовал, что мне никак не пробраться сквозь Данилину, что она стала непроницаема, превратилась в черную землю. В ней что-то зарождалось, но об этом не говорилось. Я понимал, что нахожусь сейчас с посторонним человеком. Что бы я ни говорил, все тотчас же уносилось ветром в неизвестном направлении. Что бы я ни делал, все не имело никакого отклика. Может быть, я делал совсем не то, что нужно было. Хорошо, тогда я ничего не буду делать. И я ничего не делал. Не звонил, не говорил хороших слов, не проявлял никакого внимания. И ничего не менялось. За три года общения с женщиной я так и не научился принимать решения. Они всегда принимались как-то сами собой. Хотя Данилина мне говорила, что принимать решения — это дело мужчин, но, видимо, эти слова не доходили до меня. Судьбе нет дела до наших решений, но если они вполне совпадают с ней, то, пожалуйста.
          Так я оправдывался. Но от этого ничего не менялось. Я шагал по летним улицам с бутылкой пива и смотрел на посторонних девушек.
         
          Я медленно погружался в забытье. Я все понимал и все осознавал. Но ничего при этом не чувствовал. Ее я воспринимал как привычное и приятное для меня тело в пространстве. Мы пересекались с ним время от времени. Месяц назад я думал поговорить с этим телом о дальнейшем жизни. А потом подумал, стоит ли. Я все равно не знаю, о чем с ним говорить и что обсуждать. И что ему вообще нужно.
          Июнь и жара. Через пару дней будет вручение дипломов. Я закончу университет. У меня вся жизнь впереди.
         
          Завтра мы поедем на пароходе по Волге. Выйдем на какой-нибудь пристани. Там будет пляж. Мы будем купаться и загорать. Мы не будем думать о тумане, который распространился в наших головах. Этот туман похож на сигаретный дым, скопившийся в кухне после того, как в ней покурили пятнадцать человек. Надо просто открыть форточку, и он развеется.
         
         
          25.
         
          Но мы не поехали на пароходе по Волге. Вместо этого я с Алексеевым поехал на море. Без нее. Это было в начале июля.
          Мы собирались поехать с ней. Отложили деньги. Мечтали о том, что будем там делать и как нам будет хорошо вдвоем… Но все вышло по-другому.
         
          Мы приехали в Сочи. У Алексеева там жил приятель, и он разместил нас у себя. Мы с Иваном жили в одной комнате, а Женя с Ольгой — в другой.
          Мы приехали, разместились в комнате, разложили вещи, приняли душ, перекусили, поговорили с Женей и Ольгой о погоде, а потом отправились в кафе. Было довольно жарко, однако солнца не было, и накрапывал дождь. Мне было приятно, что нет солнца, и что дождь накрапывает, и что мы сейчас в час дня идем чего-нибудь выпить. И что не чувствуется, что здесь рядом море. У меня было замечательное настроение, но море меня не интересовало.
          Мы пришли в кафе, посмотрели меню. Мы заказали коньяку и коробочку с коричневыми сигаретами. В кафе почти никого не было. Только две загорелые девушки пили что-то оранжевое через соломинку.
          Нам не надо платить за комнату. У нас все есть. И девушки нам улыбаются. Хотя, может быть и не нам. Мы медленно потягивали коньяк и курили. У нас впереди две недели. У нас куча денег.
          Мы никуда не торопились. Было уже пять часов. Дождь кончился, показалось солнце. Мы невнятно разговаривали. Пока я ходил в туалет, я почувствовал, что сильно пьян. Мы решили пойти домой и перекусить.
         
          — Где же вы так набрались? — спросил нас Женя, когда мы пришли.
          — Там, — ответили мы и махнули туда рукой.
          — А на море были?
          — Нет.
          Женю это несколько удивило, но он ничего не сказал. Он пригласил нас ужинать. Ольга приготовила мясо с овощами. И вино. Мы принялись за еду. Завязался оживленный разговор. Мы говорили о кино, о музыке, о том, как лучше варить кофе. Женя и Ольга — они такие замечательные. Просто чудо!
          После ужина мы все вместе вышли на улицу. Уже темнело.
          — Давайте сходим к морю, — предложила Ольга.
          — Что-то не хочется, — сказал Алексеев.
          — Вы какие-то странные, — сказал Женя, наконец, — приехали на море, а от моря отказываетесь.
          — Вы, наверное, устали с дороги, — предположила Ольга.
          — Да, наверное, — сказал я.
          — Тогда давайте просто погуляем.
          — Да, давайте.
          Хороший город Сочи. Все гуляют, смеются. Музыка играет. Красота.
          Мы зашли в кафе чего-нибудь выпить. В кафе было много людей, шумно, весело. Много красивых девушек.
          — Представляете, сколько их на пляже, — сказал нам Женя.
          — А ведь точно, — согласился Алексеев. — Завтра прямо с утра идем на море!
          И мы решили выпить за это. Кельнер принес нам коктейль.
         
          На следующее утро мы не попали на море. Мы пошли в центр города, купили пива, сели на скамеечке возле деревьев и принялись пьянствовать.
          — Может, сходим на море, искупаемся, — предложил я, когда мы выпили первую порцию.
          — Ты хочешь?
          — Нет.
          — И я нет.
          — Тогда еще за пивом.
          — Точно.
          И мы купили еще пива. Мы сидели на скамеечке и смотрели на проходящих мимо нас женщин. И мы опять подумали, что же мы здесь сидим?
         
          Во второй половине дня стало очень жарко, и у нас не было иного выбора, как пойти купаться.
          Мы залезли в воду, и наша жизнь моментально изменилась. Вот чего нам не хватало все это время.
          Когда мы искупались, мы сели на горячие камушки и начали разглядывать женщин. Некоторые из них были без верха, и мы скромно поглядывали на их грудь. Хотелось, конечно, смотреть, не отрывая взгляда, но было неудобно. Поэтому мы делали вид, что смотрим совсем в другую сторону, а сами поглядывали туда.
          Потом нам надоело смотреть на женщин, и мы стали загорать, наслаждаясь солнцем.
          — Я, конечно, не знаю, кто изобрел купальники, но в них женщины выглядят совсем неэротично, — заметил Алексеев.
          — Согласен, — сказал я, — хотя в них женщины почти как голые.
          — В том то и дело, а ничего соблазнительного нет.
          — Если бы они были соблазнительными, женщинам бы купаться не давали.
          — Точно. Поэтому купальники придумали не зря.
          Мимо нас прошел мужчина с толстым животом, и мы на некоторое время замолчали.
         
          Нам с Алексеевым понравилось море. Но почему-то больше нас привлекало сесть где-нибудь в городе с бутылкой пива. Мы оба понимали, что здесь что-то не так, но предпочитали не обсуждать эту тему.
          Самым нашим любимым занятием было зайти в хлебную лавку, чтобы посмотреть на армянскую девушку, которая продавала там хлеб. Она нам очень нравилась, она была красивая. У нее был нежный низкий голос, от которого у нас захватывало дыхание. Она, похоже, нас тоже запомнила, потому что, когда мы пришли раз в четвертый или пятый, она спросила, чуть-чуть улыбнувшись:
          — Вам опять лаваш?
          А мы только кивнули головой, потому что у нас не было сил говорить. Мы были очарованы.
          Внутри армянских женщин — огонь. Но когда видишь их глаза, ясно осознаешь, что никогда не сможешь ощутить его тепло. От этого становиться грустно, в эти моменты отчетливо чувствуется судьба, которая непоправимо застряла в одной точке. Необычайно интересно видеть судьбу здесь и сейчас. Мы, к сожалению, почти лишены этого удовольствия. Обычно мы обнаруживаем ее в давно забытых мелочах, или же она мерещится нам в грядущих днях, от которых нет никакой пользы.
          Интересно, о чем думает армянская девушка, когда остается одна? Наверное, о том же, о чем и все остальные девушки.
         
          Беззаботные дни на море продолжались. При этом мы ходили купаться только раз в день. Мы были вялыми, все оставляло нас равнодушными, не считая, конечно, армянских девушек и алкоголя.
          На душе у меня было неспокойно. Я знал, что дома что-то не так, и постоянно думал о ней. Мне было совестно, что я вот так вот взял, оставил ее и уехал на юг. Не нужно было оставлять ее.
          Я увидел в книжном киоске "Темные аллеи" Бунина. Я вспомнил, что она как-то говорила мне, что ей очень нравится эта книга. Она такая нежная, грустная, тревожная. Я тут же купил ее. Я читал эту книгу перед сном, а пока читал, думал о ней. А за окном была темная сочинская ночь.
         
          Остаток дней мы провели на юге довольно однообразно. Было также как и в начале. Мы пили, купались. В последние три дня мы стали ходить купаться вечером, часов в шесть, в семь. Мы ходили не на сам пляж, а чуть подальше, там было меньше людей, и это нам нравилось.
          Мы заходили в море, плавали. Потом выходили, ложились на гладкие камушки и лежали.
          В один из таких дней я вышел из моря раньше Алексеева, ему почему-то очень понравилась вода в тот день, и он бултыхался в ней, забыв обо всем. А мне захотелось полежать на теплых камушках. Я лег и начал смотреть на уходящее красное солнце. На море. Недалеко от меня сидели две девушки и о чем-то разговаривали, улыбаясь. Я посмотрел на них, и мне показалось, что это сидит Данилина и разговаривает сама с собой. Это две Данилины, и не исключено, что они говорят обо мне. Хотя, наверное, это не так. Потому что, находясь рядом с морем, незачем ей говорить обо мне. Да к тому же это совсем не она, и та, что рядом, тоже.
          Я смотрел на море, на его пенистые волны, которые подбрасывали Алексеева и другие плавающие тела. Солнце исчезало. Я подумал о том, что меня ждет совсем не Данилина, меня ждет смерть. Вот и море кажется мне мертвым, холодным, беспокойным, у берега оно, конечно, тихое и приятное, а так если плыть, плыть, далеко, то потом море заберет тебя к себе, потому что вокруг будет пустынно, однообразно, и ничего нельзя будет делать, только плыть или лежать, но если плыть, то там впереди будет все то же самое, а если лежать, то тоже все будет такое же, небо наверху, а по бокам вода, ни посидеть, ни чаю попить, ни в окно посмотреть.
         
          Море — одинаковое, неподвижное. Я изумляюсь и забываю о своих помыслах, когда вижу его. Мне никуда от него не деться.
         
          Когда мы ехали обратно, у меня было тревожное состояние. С одной стороны, я был рад, что возвращаюсь домой, а с другой, чувствовал, что дома происходит что-то неладное. Алексеев, по-моему, тоже был рад, что возвращается. Мы с ним оба понимали, что море прошло мимо нас.
          Мы ехали два дня. Почти на всех остановках, а их было достаточно на нашем пути, мы выходили из вагона и покупали у бабок пиво. Пиво придавало нашему медленно тянущемуся движению смысл, когда мы ставили только что купленные бутылки на стол, настроение становилось хорошим, потому что теперь в течение часа нам будет чем заняться. Мы пили пиво медленно, мы говорили о предстоящих делах, хотя сами не очень то верили в то, что так и будет.
          Еще у нас были сигареты. Когда становилось совсем тоскливо наблюдать время, мы вспоминали о них, и думали, что минут через десять-пятнадцать можно будет пойти в тамбур, покурить.
          Так что в душном вагоне у нас было два события: пиво и сигареты. Мы каждый раз ждали их с большим нетерпением.
         
          Когда собираешься в длительное путешествие, надо непременно брать с собой табак. Независимо от того, куришь ты или нет. Табак всегда пригодится в пути.
         
          После того, как мы выпивали пиво, а до ближайшей остановки было еще далеко, я забирался на свою верхнюю полку. Там я думал о том, как мы с ней встретимся и что скажем друг другу. Мне становилось тоскливо от этих мыслей. Я знал, что мне нечего ей сказать. Она стала туманом, в котором я заблудился и не различаю никаких очертаний. Туман бывает обычно по утрам, а потом рассеивается.
         
         
          26.
         
          Наконец-то мы встретились. Август начинался. Я сидел в ее комнате, она разговаривала по телефону. На столе стояла пластиковая бутылка вина, полтора литра, которую я привез с юга, два старинных советских стакана и тарелочка с ломтиками сыра. Только мы собрались выпить за встречу, как ей позвонила какая-то подруга, и они завели оживленный разговор. Прошло уже минут пять, я говорил, чтобы они заканчивали свою болтовню, Данилина говорила, сейчас, сейчас, закончим, но не заканчивала. Раньше они не могли поговорить! Я не могу больше ждать, я хочу выпить, и схватить, наконец-то, ее за задницу. А она там разговаривает с подругой!
          — Все обсудили? — спросил я обиженно, когда она закончила разговоры и села рядом со мной.
          — Да не обижайся ты, это Таня звонила, одногрупница, она из Испании вчера вернулась. Ее от эмоций распирает, а ты пять минут подождать не можешь, — сказала Данилина, улыбаясь свой хитрой виноватой улыбкой.
          — Ладно, ладно, никто не обижается. Давай выпьем.
          — Давай.
          Мы выпили вина. Я подарил ей море, которое привез в зеленой винной бутылке. Она понюхала его, потом налила в пустой прозрачный стакан, посмотрела море на свет.
          — Это в нем все купаются? — спросила она.
          — Да, купаются.
          — И гадят, наверное, в него?
          — Конечно, гадят.
          — А ты гадил?
          — И я гадил.
          — Значит, здесь есть частица тебя.
          — Есть.
          — Это успокаивает. Спасибо.
          — Пожалуйста.
          — Знаешь, я его долго держать не буду, только пару дней, а потом вылью. Чтобы море не прокисло.
          — Конечно, вылей. Кислое море — это совсем не то.
          Мы продолжали пить вино. А когда все допили, поехали в центр, встречаться с друзьями, гулять и пьянствовать дальше.
         
          Она больше не спрашивала меня, как я провел время на море, не спрашивала, как год назад, знакомился ли я с девицами. Я видел, что ей было все равно. Я сам тоже не проявлял никакого интереса к тому, что она делала тут без меня. Я был уверен, что она ничего такого особенного и не делала.
         
         
          27.
         
          В один из последних августовских дней мы с Соловьевым гуляли по городу, пили пиво, встречали знакомых. И вот на улице Астрономической, в центре города, мы встретили Данилину. Я не видел ее три дня. Я обрадовался, когда ее увидел, хотел поцеловать, но она отвернула голову. Я растерялся и стоял несколько секунд в недоумении. Соловьев заметил эту заминку, сказал, что пошел печатать фотографии и вернется через пятнадцать минут. Когда он отошел, я опомнился.
          — Что с тобой? — спросил я.
          — Нет, ничего, — ответила она тихим голосом.
          — Как ничего?! У тебя же что-то случилось!
          — Ты думаешь?
          — Думаю.
          — Ты ошибаешься.
          — Да?!
          — Да.
          Я смотрел в ее пустые глаза. Она тоже смотрела на меня. Раньше она смотрела так тогда, когда собиралась заплакать. А сейчас она как будто бы ухмылялась там у себя внутри, пока смотрела на меня. Наверное, я выглядел очень растерянно.
          — Раз я ошибаюсь, тогда пойдем со мной, поговорим, — сказал я, когда снова собрался с мыслями.
          — Ты же с Сашей, вы, наверное, пиво пьете, жизни радуетесь. Я вам буду мешать.
          — Я ведь с тобой серьезно разговариваю.
          — И я серьезно.
          — Тогда пойдем.
          — Я с тобой не пойду.
          — Почему?
          — Потому что я не хочу с тобой никуда идти и не хочу ни о чем говорить. Я хочу быть одна! Понял?! — это она почти прокричала. Мужчина лет сорока, проходивший мимо, бросил на нас недоуменный взгляд.
          — Нет, не понял, — тихо сказал я после небольшой паузы.
          — Тогда повторю еще раз: теперь я сама по себе, а ты сам по себе. Мы больше не вместе.
          Я не успел ничего ответить. Подошел Соловьев. Данилина быстро попрощалась с нами и зашагала прочь. Я смотрел ей вслед в недоумении, и Соловьев тоже смотрел ей вслед в недоумении. Кажется, все кончено.
         
          Через пару дней я позвонил ей, и мы договорились встретиться. Было первое сентября. Мы сели в ее комнате, она принесла чай и вишневое варенье.
          Она выглядела так, как будто была недовольна. Что-то злобное было в ее глазах. Я вдруг осознал, что она уже года полтора такая, что у нее все это время что-то было не так. Я просто этого не замечал. Я не замечал усталости, которая сковывала ее лицо, я не замечал скуки, которой сопровождались ее действия.
          Оказывается, мы уже давно живем отдельно друг от друга. У нее своя жизнь, а у меня своя.
          За чашкой чая Данилина говорила мне о том же. Она говорила, что ей надо некоторое время побыть одной, что ей нужно снова почувствовать жизнь. Может быть, я пойму, что нам и не стоит быть вместе, говорила она.
          — Да, но это надо понять и мне, — возразил я.
          — Если ты считаешь, что нам надо быть вместе, можешь за мной ухаживать. Пойми, что я не против того, чтобы мы с тобой виделись. Я просто хочу понять, тот ли ты мужчина, который мне нужен. И чтобы ты тоже понял, та ли я женщина.
          — Я думаю, что та.
          — Нет, ничего ты не думаешь. Ты ведь меня плохо знаешь.
          — Почему это плохо?
          — Не знаю, почему.
          Мы пили чай. Мы говорили мало. Все было и так понятно...
          Мне пора.
          — Ты не пропадай, звони, — сказала Данилина, когда я одевал ботинки.
          — Конечно, какие разговоры.
          — Тогда пока.
          — Пока.
          Я вышел на улицу. Сегодня начался учебный год. Но я уже не имею к этому никакого отношения.
         
         
         
***         
         
На фотографии Нина и Алексей со своими детьми. Они сидят возле деревянного дома на скамейке. Детей трое: Леша сидит возле матери, а Вера и Анна — на коленях у отца. Девочки насупились, их, видимо, оторвали от игр. А Леша только собирается удрать куда-то с друзьями, в его глазах чувствуется нетерпение.          
Нина и Алексей занимались только что повседневными делами, так что на их лицах не видно никаких эмоций.          
         
Вера — это моя мать.          
         
***

         
         
          28.
         
          Опять осень. Летом строишь планы на будущее, думаешь, буду этим заниматься, это делать. Потом приходит осень, и все идет так, как все осени. Такое же настроение, такие же мысли. Строишь планы на зиму, вот зимой то все будет так, как задумал. Приходит зима, и от осенних настроений не остается и следа. Думаешь только о весне, о тепле, о женщинах. Времена года имеют над нами власть. Временам года нет дела до наших замыслов. И чувства в разные времена года тоже разные.
          Я больше не учусь в университете.
          Я устроился работать рекламным агентом в автомобильный журнал, моя задача заключалась теперь в налаживании связей с разными фирмами, чтобы они разместили у нас рекламу. Я проработал только месяц, но чувствовал, что долго не продержусь.
         
          У меня нет ни квартиры, ни денег. Родители мои тоже не богатые. Данилина, наверное, всегда имела это в виду, и ей это не особенно нравилось. Она думает о будущем, она, наверное, поняла, что я ей такой ни к чему. Пусть тогда катится ко всем чертям!
         
          Я разглядывал последние августовские фотографии:
         
          Данилина сидит на скамейке. В джинсах и в майке. Она ест мороженное. Улыбается. Позади нее подъезд девятиэтажного дома. Там она живет в квартире № 134.
         
          Данилина в беседке детского сада, того, что возле ее дома. Она присела на корточки и гладит дворовую собаку. Она говорит ей ласковые слова. Собака, кажется, все понимает.
         
          На переднем плане стою я. Моя голова и плечи, больше ничего нет. Я повернул голову, лицо в профиль, улыбаюсь. Я знаю, что сзади на меня смотрят. Я знаю, что это она. Она стоит чуть подальше. Она действительно смотрит на меня и тоже улыбается. Позади нас деревья и кусок девятиэтажного дома.
         
         
          29.
         
          Как-то вечером я возвращался домой с работы. Сидел на заднем сиденье, смотрел в окно. Сентябрь подходил к концу. За окном было все то же самое. Те же самые дома, те же самые улицы, те же самые люди. Что же такое происходит вокруг? Никак не могу привыкнуть к обстановке. С ужасом ощущаю, что в этот раз осень проходит мимо меня.
          В маршрутное такси вошла девушка в сером пальто, высокая, красивая. Села напротив меня. Посмотрела на меня и на мужчину, который сидел рядом. Передала деньги за проезд. Потом достала книгу, я не разглядел названия, но судя по обложке что-то солидное, классическое. Начала читать.
         
          Я загрустил еще больше.
         
          Иногда я звонил Данилиной, и мы разговаривали. Это происходило примерно раз в две недели.
          Иногда я приходил к ней, приносил арбуз или дыню, мы разрезали арбуз или дыню, ели, лица наши были в соке, липкие, мы вытирали их салфетками, молчали, а потом шли гулять в лес.
          Мы шли по лесу. Нас окружали деревья, на них еще были листья, но не так много. Я думал о том, что хорошо бы сейчас запустить все в обратном направлении, чтобы деревья снова наполнились листвой, только не так, как обычно. Она говорила, что у нее что-то там не в порядке, а потом говорила, что надо, чтобы я стал другим. Ничего мне не было понятно. Наверное, не стоит ее слушать, думал я, вот лес этот, пустые ветки, все это прекрасно, все это приносит мне радость и дарит светлые чувства.
         
         
          30.
         
          На следующий день я снова звонил ей, хотел увидеть. Но у нее бывали дела. Поэтому мы договаривались на завтра.
          Завтра не наступало, потому что на следующий день снова было сегодня.
          Как-то мы все-таки договорились о встрече. Я купил ей цветы лилии, когда мы встретились, она, казалось, была в хорошем расположении духа, цветам она обрадовалась, и мы направились в питейное заведение.
          Мы заказали мяса, вина, мороженного. На столе горели свечи, в самом зале было полутемно, играла легкая музыка. Мы разговаривали.
          — Здесь так уютно и романтично, — говорила Данилина. — Не помню, когда я последний раз так сидела.
          — Все ты помнишь, — отвечал я.
          Она делала вид, что не понимает меня.
          Она рассказывала, как познакомилась недавно с Настей Золотовой, что они очень подружились с ней, вместе ходят в клубы, друг к другу в гости. И что у нее в последний месяц появилось много друзей. Я очень рад за тебя, говорил я…
          Потом у Данилиной зазвенел пейджер. Она достала его из сумки, прочитала сообщение. Судя по ее лицу, ей нужно было уходить.
          — Ты знаешь, мне надо идти, — оправдала она мои опасения.
          — Куда тебе надо идти? — сказал я резко.
          — Я совсем забыла, я на днях договорилась встретиться с одним из моих знакомых, мы собирались фотографироваться. И вот он пишет, что ждет меня.
          — С каким еще знакомым?
          — Ты его не знаешь, его зовут Антон.
          — Он тоже, наверное, из вашей новой с этой Золотовой компании?
          — Да, и что?
          — Нет, ничего. Ты собираешься идти к нему?
          — Собираюсь.
          — Вот и иди.
          Она ушла. Я не стал ее провожать. Она доела мороженное, не говоря ни слова, и ушла. Я остался. Я заказал себе сто грамм водки, выпил их. Я заказал еще сто грамм, выпил их и немного успокоился. Сука она, вот она кто!
         
          Когда я вышел из питейного заведения и перешел улицу, мне встретились Разногорский с Алексеевым. Я был мрачный, немного пьяный, и мне хотелось с кем-нибудь поговорить. Они тоже были слега пьяные, но, в отличие от меня, веселые и оживленные.
          У нас было два варианта, либо пойти в питейное заведение, которое находилось на другой стороне улицы, либо купить спиртное и пойти в какой-нибудь старый дворик и расположиться там. Мы, недолго думая, решили в пользу второго варианта. На улице было еще тепло, но зима была не за горами, поэтому не хотелось сидеть в помещениях, хотелось быть на воздухе.
          Мы купили портвейна, три бутылки, булку, сыра. Да, ничего не меняется… Мы зашли в небольшой старый дворик, неподалеку от хлебной фабрики. Сели на скамейке, открыли бутылки, выпили по глотку, закурили. Мое настроение улучшалось. Разногорский сказал мне, что, конечно, стоит переживать из-за женщины, но ведь все образуется. Да, конечно, образуется, сказал я, но все равно неприятно. Она ведь не говорит ничего определенного, я не знаю, что с ней происходит, это меня тревожит. Все мы не знаем, что с нами происходит, сказал Алексеев, просто часто на это не обращаешь внимания, и все происходит само собой и ты вместе с ним.
          Мы пили, курили, ели булку с сыром. На улице темнело и холодало.
         
         
          31.
         
          Как-то в выходные, в конце октября, я решил сходить в новый клуб, Данилина говорила мне, что она ходит туда со своей компанией каждую неделю, звала меня тоже.
          В клубе было уютно, весело, музыка легкая и пиво недорогое. Я встречал знакомых. Встретил Данилину, она познакомила меня со своей Золотовой, с Антоном, с остальными приятелями и приятельницами. Милые они, конечно, ничего не скажешь. Мы посидели, выпили пива, поговорили о музыке. Потом пошли танцевать.
          Мы почти не общались с Данилиной, только перекидывались репликами. Я наблюдал, как она общается со своими знакомыми парнями. Чувствовалось, что она вызывает у них интерес, ей это очень нравилось, она кокетничала с ними. Я подумал тогда, может быть, ей все это время не хватало внимания со стороны мужчин. Она ведь еще такая юная, наверное, в таком возрасте хочется быть обольстительницей.
          Но мне было не приятно на это смотреть. И еще этот ее длинный мундштук с сигаретой. Светская львица, блять!
          Я посидел еще немного в баре и поехал домой.
         
          В начале ноября у меня наступили дни, когда я был ни в чем не уверен. Я сидел в комнате и подозревал весь мир в том, что он что-то замышляет против меня. При этом я, разумеется, не мог сказать, кто замышляет и что замышляет. Мимо меня по телевизору мелькали новости, и у меня тут же появлялась мысль, что все эти дикторы который день рассказывают мне разные небылицы про политиков и террористов. Мне звонили друзья, и я сразу же начинал подозревать их в том, что они от меня что-то скрывают. Я слышал как родители, мама с папой, насмехаются надо мной в своей комнате. Я чувствовал, что давно уже захвачен чужеродным пространством, из которого мне никак не выбраться.
          Я думал о смерти, и она не казалась мне чем-то ужасным и страшным, как раньше. Если она придет, мы поплывем с ней в лодке на край земли, и будем смотреть, как движется Солнце. Она предоставит меня самому себе, и я уже ни в чем и ни в ком не буду нуждаться.
          Приближалась зима. По-настоящему, меня огорчало только то, что Соловьев уехал в Кельн. Примерно год назад он познакомился здесь с одной немкой, ее звали Фрауке, она приезжала в наш университет учить язык, и у них началась любовь. А вот теперь он уехал к ней, и они, по-видимому, собираются пожениться.
         
         
          32.
         
          Незадолго до Нового года события стали происходить совсем не так, как я предполагал.
          Леша Фатьянов, мой старый университетский приятель, пригласил меня на день рождения. До этого никогда не приглашал, а тут вдруг решил пригласить. Я, разумеется, пошел, потому что до Нового года была целая неделя, а повеселиться хотелось.
          И вот я пришел, подарил Фатьянову компакт диск, зашел в зал, где готовили стол, потом заглянул на кухню. Почти все пришедшие были там. Среди них были знакомые, Зайцева была, Разногорский с Ивановой, были и незнакомые, какие-то девицы.
          Я всех поприветствовал, сказал, что живу хорошо и дела неплохо, эту пластинку я слышал, а вот этот фильм не смотрел.
          Стол постепенно наполнялся едой и бутылками с водкой. Приходили гости.
          Когда все было почти готово, и я стоял в прихожей, доставая сигареты из куртки, раздался очередной звонок, я открыл дверь, там стояли две девушки. У них были румяные лица с мороза. Я подумал, что им очень идет быть румяными…
          Подбежал Фатьянов, обрадованный, сказал заходите, заходите, мы уже начинаем. Мы помогли девушкам снять верхнюю одежду. Фатьянов представил нас друг другу. Георгий, Даша, Юля, здравствуйте, очень приятно.
         
          Когда мы садились за стол, я сел рядом с Юлей. Мы начали трапезу, поели салатов, выпили за здоровье и успехи Фатьянова. После водки разговор с Юлей завязался сам собой. Мы рассказали друг другу, чем занимаемся (Юля работала продавцом в цветочном отделе). Мы говорили о цветах, причем говорил больше я, хотя ничего в них не понимал, потом мы говорили об Италии, потому что ей нравилась Италия, о грибах, потому что они вдруг оказались на наших тарелках, еще о чем-то, это было тогда совершенно не важно.
          Мы курили целой толпой на кухне, она стояла рядом со мной, а я, слегка обезумевший от этого, с большим воодушевлением общался с дорогими собутыльниками, громко над чем-то смеялся вместе с ними, придумывал какие-то стратегии на ночь.
          Потом все танцевали. Я танцевал с Юлей. Ее фамилия была Улитина, и мне очень хотелось посмотреть на ее задницу.
          Время шло быстро, Улитина сказала, что ей пора. Я предложил ей остаться еще, но она сказала, что надо идти. Я проводил ее, она жила не так далеко от Фатьянова. Перед тем как расстаться, она оставила мне свой телефон, а я обещал позвонить.
          Я вернулся обратно на праздник, купил по пути пару бутылок, и мы продолжили…
          Утром я обнаружил себя на диване рядом с Разногорским и Дементьевым, мы все были одеты, и от нас плохо пахло перегаром.
         
         
          33.
         
          Я возвращался домой в медленном трамвае, смотрел на людей, озабоченных Новым годом, голова у меня немного болела, но это нисколько не мешало моему внутреннему удовлетворению.
          Я поймал себя на мысли о том, что вчера даже не вспомнил о ней. Веселился, развлекался с Улитиной, пил водку, и не думал ни о чем. Всю осень я терзал себя ненужными размышлениями, а тут вдруг раз, и все стало хорошо. Может быть, совсем не важно, кто эта женщина, Данилина ли, Улитина ли, главное, чтобы женщина. Мой дядя говорил мне когда-то, что все женщины одинаковы. Я тогда не совсем его понял, да и в пятнадцать лет мне было как-то все равно. А вот теперь думаю, что дядя говорил совсем не бессмыслицу. Хотя, с другой стороны, одна мамина знакомая сказала то же самое про мужчин, что все они, мужики, одинаковые. Может быть, с возрастом различия стираются. Между мужчинами, между женщинами, а потом и между мужчинами и женщинами.
          Я думал о том, как позвоню Улитиной, как приглашу ее куда-нибудь, а потом мы будем вместе встречать Новый год. Интересно, как она ко мне относится? Нравлюсь я ей или нет? А может быть, у нее кто-то есть? Хорошо бы, если бы не было.
          Я был очень рад, что познакомился с ней. За последние года два я как будто забыл, что есть другие женщины, кроме Данилиной.
          По дороге домой я купил пива, выпил его, когда пришел, и уснул.
         
          Вечером я позвонил Улитиной, но ее не было дома. Где же она, подумал я? Не может же она так долго быть на работе, наверное, пошла в гости.
          Потом позвонила Данилина:
          — Привет, как жизнь?
          — Отлично, ты как?
          — Тоже неплохо. Ты где Новый год встречаешь?
          — Не знаю пока, а что?
          — Просто хотела бы с тобой его встретить.
          — Вдвоем или с компанией?
          — Можно с компанией. Хотя вдвоем тоже было бы неплохо.
          — А как же твои новые знакомые?
          — Да они все в разных местах встречают, а я вот осталась.
          — Понятно.
          — И вообще мы с тобой давно не виделись, я соскучилась.
          — Даже так. Можно увидеться.
          — Когда?
          — На днях.
          — Позвонишь?
          — Ладно.
          — Пока, целую.
          — Пока.
         
          На следующий день я дозвонился до Улитиной, и мы договорились о встрече. Мы встретились в центре, пошли в питейное заведение на улице Пушкина. Нам принесли вина. Денег у меня было не очень много, поэтому я волновался, хватит ли у меня на весь вечер, к тому же я не знал, как она относиться ко всем этим денежным вопросам. Она оказалась в этом отношении скромной, и нам для разговора хватило одной бутылки.
          — Я вчера весь день о тебе думал, можно сказать страдал, а тебя дома не было, — говорил я, улыбаясь.
          — Так уж и страдал? Наверное, после попойки страдал, а не оттого, что обо мне думал, — шутила она в ответ.
          — После попойки тоже, конечно, страдал, но больше всего без тебя.
          Сейчас, когда я смотрел на нее, она мне нравилась еще больше. Первое впечатление не обмануло меня. Я спросил, есть ли у нее кто-нибудь, она сказала, что нет, никого нет. А у тебя, спросила она меня?
          Сейчас тоже никого нет, совсем недавно была подруга, но мы с ней не общаемся. Я даже не знал, соврал я или нет, потому что мне трудно было определить, есть ли у меня сейчас Данилина или нет.
          Потом разговор зашел о Новом годе. Я предложил встречать его вместе. Я был уверен, что она не откажется. Но она сказала, что едет на Новый год к друзьям, в Нижний Новгород, что они давно договорились, и она уже купила билеты. Это меня огорчило, но я подумал, что ничего страшного. Можно и после Нового года встретиться. Новый год — это же формальность.
          Мы допили вино, и вышли на улицу. Было не очень холодно. Мы решили прогуляться. На улице чувствовалось приближение Нового года. Горели огни, все куда-то торопились, несмотря на то, что было часов восемь, все находились в каком-то необъяснимом волнении. Я тоже был взволнован, взволнован Улитиной, Новым годом, неизвестностью. Но мне это нравилось, мне было ужасно интересно, что будет дальше.
         
         
          34.
         
          Двадцать девятого декабря я проводил Улитину в Нижний Новгород. Пусть едет, если хочет, ее там все равно ничего кроме нижегородского шампанского не ждет.
          На следующий день я сидел у Данилиной, и мы обсуждали, где будем встречать Новый год. Нас приглашал к себе Алексеев, у него собиралась большая компания. Можно было пойти также к Пивоваровой, там будут англичане. Пивоварова сказала, что сейчас Том в городе, и он тоже будет.
          Мы сидели и спорили: я хотел идти к Пивоваровой, а Катя — к Алексееву. Конечно, можно было бы сделать просто, я бы пошел к Пивоваровой, а она — к Алексееву. Но почему-то такого варианта никому из нас не пришло на ум. Почему-то было само собой разумеющимся, что мы будем встречать его в месте. Причем в какую-то минуту разговора я поймал себя на мысли о том, что я очень рад тому, что мы будем в Новый год вместе, что очень хорошо, что я не с Улитиной.
          В конце концов, мы решили, что встретим Новый год у Алексеева, а потом поедем к Пивоваровой. И захватим с собой кого-нибудь еще.
         
          А в Новый год я очень пожалел, что решил встречать его с ней. Тридцать первого я почувствовал себя плохо, и к вечеру мое состояние не улучшилось. Пришлось идти так. До наступления Нового года мы с ней ни минуты не преставали ругаться. Она обзывала меня "мудаком", я ее "сукой". Если бы не гости, мы бы точно набили друг другу рожи. Не знаю, что на нас нашло. У меня не переставала болеть голова, и все сыпалось из рук. Ее это злило. А меня злило то, что ее это злило, потому что я же не виноват, что заболел, можно было бы учесть это обстоятельство.
          Через пару часов после наступления Нового года (а это был еще и новый век и новое тысячелетие), я покинул дом Алексеева. Уходишь, спросила она. Ухожу. Иди, иди.
          К Пивоваровой я не пошел, я пошел к Разногорскому, он собрал у себя компанию веселых пьяниц и к тому жил в десяти минутах ходьбы от Алексеева. Вот там-то я провел остаток Новогодней ночи, распивая водку и горланя песни. Новый год начался ужасно, зато закончился хорошо. Хотя на утро настроение у меня было прескверное.
         
         
          35.
         
          Знай, это любовь,
          С ней рядом Амур,
          Крыльями машет.
          Знай, это любовь,
          Сердце не прячь
          Амур не промажет —
         

          пел Ляпис Трубецкой в маршрутном такси. А я ехал на работу, после новогодних праздников. Не промажет, не промажет, думал я, дуя теплым воздухом на ледяное окно, чтобы видеть остановки ...
          Сейчас я снова окажусь в нашем тусклом рабочем кабинете: пара компьютеров, пара шкафов с макулатурой, пластмассовый чайник, "Принцесса Гита" в пакетиках, микроволновая печь, вскрытая упаковка печенья, один из двух не до конца протрезвевших начальников, три или четыре пустых бутылки, на полу, рядом с мусорным ведром, секретарша Лена, еще кто-нибудь. Дайте мне, пожалуйста, пистолет! Я их всех застрелю на хрен!
         
          После праздников прошла почти неделя, а я не видел еще ни ту, ни другую. Эту дуру я и не хотел видеть. А Улитина, конечно, уже приехала, но я ей не звонил.
          Когда я ей позвонил, она спросила меня, почему я не звонил, а я ответил что-то невнятное, а потом сказал, что хочу ее увидеть, на что она ответила, чтобы я приезжал.
          Я не думал, что она пригласит меня к себе. Однако она пригласила.
          Я пришел, она открыла дверь, и я сразу почувствовал, что она рада меня видеть. Да она сама сказала об этом, когда мы выпили первые бокалы шампанского.
          — А где твои родители? — спросил я.
          — Родители в Самаре.
          — В Самаре? — удивился я.
          — Они там живут.
          — Вот так новости! А ты как здесь оказалась?
          — У нас бабушка здесь раньше жила, в этой квартире, а когда она умерла, мы с сестрой приехали сюда, а родители остались там.
          — Так ты с сестрой живешь?
          — Нет, сестра сейчас с мужем.
          — Вот как!
          Когда она мне об этом сказала, у меня сразу же в голове возникли картины, как мы здесь с ней, лежим вот на этом диване… и т. д. и т. п.
          Время наступило позднее, мы уже все выпили, и сидели на кресле, я целовал ее, она, во время небольшой паузы сказала, что если я хочу, то могу остаться. Разумеется, я хочу.
          И я остался. Но только по каким-то непонятным причинам, или по воле судьбы, у нас с ней в тот вечер ничего не было. В какой-то момент, она сказала, что этого пока не надо, я удивился, но не стал настаивать, подумал, у нее, наверное, праздничные дни или она просто серьезная девушка. Несмотря на некоторое разочарование, приятно было гладить серьезную девушку. А похоть, она сейчас пройдет, похоть — мимолетное, исчезнет, испарится, и будешь сидеть, старенький, перебирать имена, припоминать лица, многому удивляться, скоро так и будет, вот только сейчас закроешь глаза, а потом откроешь, и все так и будет. Женщины, соринки на полу, тарелки в раковине, сам ты, одно и то же, одно и то же.
         
         
          36.
         
          Жизнь после завершения всех праздников потекла своим ходом. Я работал, встречался с друзьями, писал письма Соловьеву в Кельн. Проводил много времени с Улитиной.
          Мы ходили с ней в кино, в театр, танцевать. Она прекрасно разбиралась в цветах, она часами мне о них рассказывала, у нее в квартире стояли горшки с цветами, у которых она, наверное, проводила много времени, когда была одна. Я чувствовал, что сам начинаю любить цветы.
          Я подумал, что это, наверное, хорошо, когда вас с женщиной интересуют разные вещи. А то есть у меня такие знакомые, он изучает экономическую историю Англии в девятнадцатом веке, а она культуру Англии в викторианскую эпоху. Или что-нибудь в этом духе. Интересно, о чем они разговаривают, когда одни? Хотя, с другой стороны, может быть, это приносит им такое удовольствие, какое мне и не снилось.
          После культурных мероприятий мы приходили к ней, и я почти всегда оставался на ночь. Она еще некоторое время оставалась серьезной, а потом, когда, видимо, прошел этап проверки, она меня, видимо, испытывала это время, может быть я, раз она такая неприступная, плюну, скажу, так дело не пойдет, я же не каменный, уйду, а я вот не ушел, остался, значит, чувства у меня есть, к ней, и у меня к нему, тогда завтра он придет и приступим.
          Мы приступили, вокруг была ночь.
         
          Я смотрел утром на нее, как она готовила завтрак, думал о том, хотел бы я, чтобы она стала моей женой?…
          Надо сказать, что в наших отношениях с Улитиной было что-то не так. Все шло хорошо, но в глубине души я понимал, что с ней у меня ничего не выйдет. Я как раз и задал себе однажды вопрос, а что если бы она была моей женой, и, подумав некоторое время, сказал себе, что не представляю ее такой, женой.
          А Данилину представляю. Хотя никогда за эти три года не задумался над этим. А тут вдруг с Улитиной побыл и понял, что она на самом деле не моя женщина, хотя она мне нравится, и вот мы сидим сейчас вместе, а в тарелках у нас омлет.
          Я все это понимал, а с Улитиной не переставал общаться. Было приятно и комфортно, а о будущем не хотелось беспокоиться.
          Двадцать два года мне, двадцать два, а я несерьезный человек, несерьезный. Вот Данилина и ушла, устала, сколько можно.
         
         
          37.
         
          Кто-то мне говорил, что ученые доказали, что мужчина и женщина — это в принципе разные биологические виды. Как, например, собака и ящерица. Поэтому, все так называемые отклонения, гомосексуализм, любовь к животным и пр. — все это, может быть, даже более нормально для мужчин и женщин, чем их убогие попытки построить отношения друг с другом и достичь взаимопонимания. Хотя, думал я, если посмотреть с другой стороны, союз мужчины с женщиной вполне соответствует устройству этого мира. Скорее всего, мир появился в результате какого-то отклонения. Следовательно, есть некий абсолют, от которого произошло отклонение. Абсолют ни в чем не нуждается. Абсолют он и есть абсолют, что о нем еще скажешь. Но вот произошел надлом, и появился мир. Мир как небольшая погрешность в абсолюте. Как несовершенство абсолюта. Мужчины и женщины, из которых состоит мир, и которые догадываются об абсолюте, уже с давних пор хотят хоть как-то приблизиться к нему. Они создают союзы между собой, они озабочены любовью, они хотят счастья, как состояния, которое соответствует здесь, на земле, абсолюту. Но достичь всего этого удается редко, ведь мужчины и женщины противостоят друг другу, как и полагается в этом мире. Потому что невозможно, находясь в пространстве разлома, достичь цельности. Сам мир противится этому, он все делает для того, чтобы любовь, как образ абсолюта в этом мире, не состоялась. У любви есть только один способ состояться: идти до конца, в противовес миру. Но это не просто.
          Гораздо проще раз в неделю посещать безумную Улитину и придумывать тут всякие теории.
         
         
         
***         
         
Нина Сергеевна с сыном Алексеем, он приехал в гости из Ростова. Они сидят за праздничным столом, Алексей обнял маму, Нина Сергеевна радостная, счастливая. Как все-таки Алексей Алексеевич похож на мать! Одно лицо!         
Перед ними тарелки с салатом, рюмки с красным вином или коньяком. За ними книжный стеллаж, видны тома большой советской энциклопедии.          
Это новая квартира, и жизнь теперь новая, дети взрослые, внуки уже растут, и еще будут!          
         
***

         
         
          38.
         
          Как-то в конце очередной рабочей недели мы решили пойти с Улитиной потанцевать. В клубе как всегда, было весело и шумно. Мы сели за столик, заказали пива. Мелькали лица, подсаживались к нам на пару минут, потом исчезали.
          Постепенно за нашим столиком образовалась компания. Мы пили, говорили, смеялись. Улитина все пила свою первую кружку, а я уже принялся за третью.
          Я расслабился, повеселел, но все равно что-то неспокойное во мне оставалось. Я знал, что именно, но старался об этом не думать. А все равно думал, потому что она сейчас придет, сядет к нам за столик, будет со всеми говорить, смеяться и поглядывать на Улитину, на меня, оценивать будет, ага, вот значит она, так-так, ну, нашел себе подругу…
          И вот она появилась. В тот момент я забылся, слушал очередной анекдот, потом смотрю, стоит, и уже садиться, устраивается, что ей надо тут, чего пришла.
          — Привет, — сказала она всем.
          — Привет, — сказали мы.
          Затем пошли расспросы о том, как дела, да чем вы занимаетесь и т. д. Но я ее не слушал. Потому что, чтобы она ни говорила, я чувствовал, как она смотрит на Улитину. Она, конечно, все знает, пусть теперь убедится. И вот она сидит напротив нас и пытается делать вид, что она сидит здесь совершенно по иной причине.
          Нас, наверное, ждет задушевный разговор…
          Потом она встала и испарилась в клубном пространстве.
          Я глотнул пива.
         
          — Это она? — спросила меня Улитина.
          — Она, — ответил я.
          Это был единственный напряженный момент за весь вечер. Мы допили пиво и пошли танцевать. Мне все стало совсем не важно: ни что подумала Данилина, ни что подумала Улитина.
         
          На следующий день Данилина позвонила мне. Я ждал ее звонка. Она сказала, что хочет встретиться. Хорошо, сказал я.
          Мы пошли в питейное заведение. В воскресенье, в три часа дня, там почти никого не было.
          — А что же ты ничего не говорил мне, что у тебя новая подруга? — начала она разговор.
          — Ты же тоже ничего не говорила, что у тебя есть новый парень.
          — Это тот, с которым я вчера была? Так это приятель.
          — Знаю я твоих приятелей.
          Я отпил пива.
          — Что ты молчишь, — продолжил я, — спроси меня о том, о чем хочешь спросить.
          — А что спрашивать, все и так ясно.
          — И что тебе ясно?
          — Что ты с ней спишь.
          — Это из чего же тебе ясно?
          — Вчера все видела. К тому же вы потом к ней поехали.
          — И что, может, я ее просто провожал.
          — Ничего ты ее не провожал, ты у нее остался. Причем уже не первый раз.
          — А тебе что?
          — Нет, ничего.
          Я пил пиво, Данилина — сок.
          Потом мы пошли гулять. Был конец марта, снег таял, стояла отличная погода. Мы ходили по старым улицам, предаваясь, время от времени, воспоминаниям. Мы ели мороженное. У меня было ощущение, что мы не расставались все это время. Я сказал ей об этом, она ответила, что чувствует то же самое. Это меня обрадовало. Я думаю, нам пора прекратить заниматься ненужными делами. К тому же, весна начинается.
         
          Я понял одну вещь, понял, что когда мы с ней были, она — женщиной, я — мужчиной, часто начинали возникать разные недоразумения, конфликты, споры, вот ты должен это сделать, ты же мужчина, ладно, идет, но тогда ты должна будешь…, я должна буду, а мне вот не хочется, ну, тогда извини, и я тогда пойду на диване полежу, ах так, хорошо, полежи, но ко мне тогда не подходи. А когда мы становились, она — Данилиной, а я — Пономаревым, все снова было хорошо. Я не знаю точно, может ли быть любовь между мужчиной и женщиной, но между мной и Данилиной точно может.
         
         
          39.
         
          Я встречаюсь с Улитиной, хотя она мне ни к чему, просто хорошо с ней, но там-то то ничего не закончено, ничего.
          Она считает, что я ей изменяю. Она сама мне об этом сказала.
          Я же, напротив, почему-то всегда был уверен в том, что она такими вещами не занимается. Несмотря на ее многочисленные знакомства. Хотя, с другой стороны, наверное, занимается.
         
          Весной так не хочется забивать голову всей этой ерундой, всеми этими женщинами, всеми этими отношениями.
          Вот взять с собой Разногорского, Алексеева, выпить с ними — это дело. А еще лучше, уехать на пару дней в другой город.
         
          Чем старше я становлюсь, тем чаще начинаю думать о том, что меня самого нет. Как будто моя жизнь связана с неповторимостью, как будто я один такой, я, я, я, — но это все мне кажется. Во мне какие-то непонятные детали, линии, вода во мне и кости, еда во мне пропадает, я просыпаюсь утром, смотрю в окно, там люди идут, и мне надо будет идти. Вместе с ними, все мы одинаковые, выше, ниже, быстрее, медленнее. Разве я сам себе хозяин, просто перемещаюсь в разных направлениях.
          Я решил некоторое время перестать видеться с друзьями. Я хотел побыть один и вылезти из того хаоса, в котором себя вдруг обнаружил. Конечно, самое лучшее, было уехать в незнакомый город, как водится, но меня останавливала работа. Поэтому я просто ни с кем не общался. Родители говорили тем, кто мне звонил, что меня нет. А на работе, в самом офисе, я почти не был, потому что разъезжал в основном по фирмам.
          Работал я мало, пару часов в день, потом приезжал домой и сидел в своей комнате. Заваривал себе чай, пил его, смотрел в окно. Там за окном начиналась весна. Я открывал окно, и в комнату затекал холодный, но при этом необычайно горячий воздух. Это свойство первого весеннего воздуха я заметил уже давно. Когда вдыхаешь его, чувствуешь, он холодный, даже ледяной, а когда он глубже проникает в тебя, загорается там, пламя колыхается внутри, оно превращается в кровь, которая медленно вытекает на улицу. На улице она смешивается с черной весенней грязью, с говном, с потоками вод, с котами, с пьяницами, их подругами и остальным ночным миром. Передвигаясь в этом пространстве, надо держать нос по ветру, чтобы ничего не пропустить, чтобы все узнать, потому что мир сейчас рождается, сейчас все открыто, подойди, посмотри, потрогай, ляг рядом, полежи, положи руку между ног, там тепло и мокро, там хорошо, можно там остаться на какое-то время, а потом поплыть дальше. Дальше, дальше…
         
         
          40.
         
          Была середина апреля. Все начиналось заново.
          С Улитиной я перестал общаться. Это произошло в один прекрасный апрельский вечер, пару дней спустя после ее дня рождения. Я пришел к ней, мы поужинали, немного выпили. У нее было замечательное настроение. Она была чем-то вдохновлена, она просто светилась. Я спросил, что произошло, она ответила, ничего не произошло, просто мне хорошо. После того, как она это сказала, я почувствовал, что что-то будет. Все это не спроста.
          Мы расположились на диване. Улитина быстро опьянела. Она гладила меня по спине. А потом, когда спустилась чуть ниже, вдруг наткнулась на что-то в заднем кармане джинс.
          — Что это у тебя в кармане, — спросила она меня, — можно я посмотрю?
          — Посмотри, — сказал я, хотя сам забыл, что у меня там в кармане. Но когда я вспомнил, она уже доставала это.
          — Презервативы? — удивилась она.
          — Презервативы, — сказал я.
          Она еще больше удивилась, когда обнаружила, что одного из трех нет.
          — А почему одного нет? — спросила она.
          — Потому что я его использовал, — ответил я спокойно.
          — С кем же ты был?
          — Какая разница.
          — Да, действительно, какая.
          Мы с Улитиной пользовались противозачаточными таблетками, поэтому все это так удивило ее. Она резко встала с дивана, как будто бы вдруг обнаружила рядом с собой какую-то гадость, и сказала мне, чтобы я проваливал. Она была в бешенстве. А я был удивлен, что ее так взбесило. Я не торопясь собрался, сказал ей "До свидания" и пошел. Я был совершенно уверен в том, что мы с ней обязательно еще встретимся.
          Я купил себе пива и решил прогуляться. Погода была отличная, и домой не хотелось. Я обманул Улитину, потому что на самом деле ни с кем я не был. Просто в одну из последних попоек я одолжил один презерватив Разногорскому, когда он охмурял какую-то девицу. Когда же я увидел выражение лица, с которым Улитина смотрела на эту пачку резины, мне вдруг стало ужасно интересно, как она отреагирует на это, что она будет делать. Поэтому я рассказал эту, казалось бы, очевидную историю. И шел теперь по звонким апрельским улицам, думая о лете.
          Мне было все равно.
         
         
          41.
         
          В начале мая я познакомился в клубе с девушкой. Ее звали Рита. Она была красивая и любила материться. Мне это понравилась. Она красиво ругалась, создавалось впечатление, что ее папа колоритный слесарь из ЖЭУ.
         
          Пообщавшись с ней несколько минут, я понял, что она готова хоть сейчас. На танцполе мы целовались, и я засовывал руки под ее очаровательное голубе с красными цветочками платье.
          На следующий день мы поехали к ней на дачу. Вдвоем. Мы выпили там две бутылки вина, а затем приступили к делу.
         
          Мы не стали оставаться на ночь. Мы поехали домой. В вагоне почти никого не было.
          — Что с тобой? — спросила меня Рита.
          — Нет, ничего, — ответил я.
          — Не обманывай, я же вижу, что тебя что-то заботит. Тебе не понравилось?
          — Понравилось.
          — Тогда что?
          — Я просто устал.
          Мы сидели друг напротив друга. В окне была темнота.
          Конечно, Рита все видела. Мне действительно было не по себе. Я был настолько поражен тем, что случилось. Наверное, я уже окончательно одурел, что езжу на дачи с незнакомыми девицами.
          Я был поражен пустотой, которая охватила меня после всей этой дачи. Я не испытал никакой радости, просто какое-то удовлетворение нужды. Да и нужды-то, по правде говоря, не было.
          Я никогда не думал, что быть с женщиной — такое бесполезное занятие.
         
          Я не знал, как буду смотреть ей в глаза. Я решил рассказать ей обо всем, потому что не мог держать это в себе. Хотя совершенно не представлял, что будет.
          На следующий день Данилина позвонила мне, предложила встретиться. Я согласился и пришел к ней. Когда она меня увидела, она спросила, что случилось. А я ей после небольшой паузы обо всем рассказал, о Юле, о Рите, о пустоте…
          Она легла на кровать и начала смотреть в потолок. В ее глазах были слезы. Она, наверное, обо всем догадывалась... Я сел рядом, погладил ее по голове и сказал, чтобы она меня простила что ли. Она ничего не ответила. Я решил оставить ее пока одну, и собрался уходить. Но она вдруг встала и сказала, чтобы я остался.
          — Мне, конечно, не приятно, но что ж поделаешь, — сказала она. — К тому же у меня тоже были другие мужчины. И я испытывала примерно такие же чувства, как и ты. То есть почти их не испытывала.
          Я замолчал. Я, конечно, предполагал такое, но не верил в это. Но, собственно, чего я хотел. Оба мы с ней хороши.
          — И много раз у тебя это было?
          — Какое это имеет значение?… Нет, не много было.
          Да, это действительно не имеет значения. Много не много, все равно не приятно. Как и ей же, наверное.
          — Ладно, давай обо всем забудем, давай снова будем вместе, — предложил я, наконец.
          И мы снова стали вместе. Хотя, по большому счету, были вместе всегда.
         
          Я не ожидал, что после этого разговора будет так легко на душе. Как будто заново родился. Жизнь началась. Почти год мы были в раздоре, непонятно где, непонятно как. Накипало, накипало, а вот сегодня небо прояснилось.
          Мы наделали глупостей. И это было хорошо. Потому что это позволило мне увидеть и понять, что она всегда была для меня сакральным предметом, а я весь этот год осквернял священное место. Это меня потрясло, но зато я, наконец-то, пришел в себя.
          А в самой измене нет ничего страшного, хотя, конечно, об этом не очень приятно слышать. Тут чувство собственности, мое, мое, но разве это плохо, был с девушкой, любил ее, тратил на нее самого себя, и она тратила на тебя саму себя, я в ней, она во мне, поэтому она моя, а я ее, и это хорошо, хорошо, а измены — обидно, обидно, но зато больше любишь, и теперь никому не отдашь, никому. Пусть хоть одна рожа дотронется, убью, убью на хрен.
         
          Чтобы укрепить наше воссоединение, мы решили поехать летом на море. Вдвоем. Только ты и я.
         
         
          42.
         
          В конце июля мы сели на поезд и поехали в Анапу. В нескольких километрах от города мы сняли комнату в частном доме у одной женщины. Тетя Валя, так она представилась, посоветовала нам ходить не на городской пляж, а ездить в местность Сукко, что в пятнадцати минутах езды отсюда, там людей мало, спокойнее.
          Мы последовали ее совету, и поехали на маршрутном такси до этого места. Ехать, конечно, было не пятнадцать минут, а примерно полчаса, зато там действительно был хороший пляж и мало людей, а если отойти чуть подальше, так и вообще пусто. Первые дни мы уходили подальше от людей. Лежали на солнце, жарились, купались, целовались. Мы брали с собой домашнее вино, которое покупали у тети Вали, и попивали его, медленно пьянея. Домой приезжали только спать.
         
          Расположившись на горячих камушках, я наблюдал за тем, как солнце играет на воде. Рядом колыхалась Данилина, она таяла, я смотрел на нее и ощущал, как солнце проникает в ее тело. Мне казалось, что нас с ней здесь нет, мы просто потоки стихий, воды, огня, земли, воздуха. Нам можно не двигаться, ничего не делать, потому что все будет сделано за нас. Все постороннее исчезло, мы снова чистые и прозрачные.
          Мы почти ни о чем не говорили. Слова сами собой куда-то подевались. Я удивлялся, когда, зайдя в магазин, мне нужно было что-то говорить продавцам. Мне казалось, что это ясно и так.
         
          Мы прожили так десять дней. Под конец нам стало уже скучно от этого блаженства. Такое состояние не для этого мира. Мы понимали это. Может быть, так будет на небе. Но небо нам было не интересно.
         
          Вот фотография:
         
          Данилина сидит на вершине горы, скрестив ноги по-турецки. Она в коротких джинсовых шортах, в белой футболке. Данилина светло-коричневого цвета. Она сидит к нам боком, лицо видно в профиль. Перед ее взором открывается бескрайнее море. Солнце уже близится к закату… Наверное, это рай.
         
          Домой мы приехали загорелые и счастливые. Начинался август. Скоро в саду поспеют яблоки, мы поедем туда и будем жевать их целыми днями. Мы с Данилиной очень любим яблоки, они, своего рода, символ нашей любви.
          А еще скоро будут арбузы. Арбузы мы тоже любим…
          Чем ближе становился день выхода на работу, тем чаще я думал обо всех этих прелестях, которые нас ждут.
          После нашего приезда, я стал задумываться о том, чтобы жениться на Данилиной. Раньше я не думал об этом. В отличие от Данилиной, потому что она время от времени поднимала эту тему, и, видимо, огорчалась, когда натыкалась на мое равнодушие и нежелание всерьез говорить об этом. Теперь же я почувствовал, что созреваю для этого. Мое настроение портилось только тогда, когда я начинал думать о том, где мы будем жить. Квартиры у нас не было, а строить домашний очаг в съемной квартире не хотелось. Надо было что-нибудь придумывать. Но я решил, что пока не стоит торопиться. Меня пока все устраивает. Время еще придет...
         
         
          43.
         
          Осень текла медленно. Эта была самая спокойная осень за последние пять лет. У меня не было никакого напряжения. Я был спокоен и умиротворенно наблюдал за происходящим.
          Дни с Данилиной были точно такими же: тихими и спокойными. Мы встречались с ней, ходили в кино, или в питейные заведения, или к друзьям. Или просто сидели в комнате и смотрели на дождь. Мы собирались снять квартиру и начать новую жизнь.
          Новая жизнь, будем одни, делать, что хочется, приглашать друзей, шум и гам вокруг, а потом все уходят, и тихо становится, только в подъезде кто-то ходит, а мы тут одни, лежим под одеялом, голые, сегодня никуда не пойдем, выходные, еще часик полежим, а потом приготовим завтрак, кофе и тостеры с сыром, или овсяная каша с сухофруктами, мы еще не выбрали, а после завтрака, или обеда пойдем на прогулку, что дома сидеть, осень будет вокруг, красиво, и мы идем, одни, можно еще походить по лесу, он недалеко, там все хрупкое, но мы будем осторожны и внимательны, мы там в лесу и исчезнем, растворимся среди деревьев и неба и птиц…
         
          В какой-то момент я почувствовал, что наша тишина скоро оборвется. И это произошло. Как-то, в начале декабря я пришел с работы, поужинал и как обычно позвонил Данилиной. Трубку подняла ее мама, и по ее голосу я сразу понял, что что-то случилось.
          — Ты знаешь, — сказала Данилина, — Вера вчера погибла.
          — Как погибла, — удивился я, — это твоя двоюродная сестра?
          — Да, она. Они с Лешей, ехали в машине и врезались в КАМАЗ, тормоза в такой гололед не сработали.
          — Я сейчас иду к тебе.
          Да, Вера, я видел ее за все это время пару раз. Даже толком не запомнил. Данилина рассказывала, что в детстве они были лучшими подругами. Потом, правда, они отдалились друг от друга, но все равно это было замечательное время. Вера была на три года старше Кати. У нее был друг Леша, и они хотели пожениться.
          Данилина плакала. Я гладил ее по голове и молчал. Я заварил крепкого чая, принес ей. Она выпила его и немного успокоилась. Она рассказала, что Вера с Лешей решили съездить в Ижевск, на открытие нового клуба. Побыть там одну ночь и вернуться. Но вот не доехали и не вернулись.
          У Данилиной был потерянный вид и пустые глаза. Я видел, что она была потрясена. Да и я тоже. Мы сидели с Данилиной вместе, и все что я был в состоянии делать, это гладить ее и держать за руки. Так мы просидели часа три. Потом я пошел домой. Похороны были назначены на среду.
         
          Их похоронили вместе. Я никогда не забуду эту обледенелую могилу. Как ее вообще вырыли. Мороз в среду был двадцать градусов. Все присутствующие с ужасом смотрели, как эти два молодых тела опускают в ледяную землю.
          Я стоял и думал о том, как же они растворятся в такой холодной земле, как же они превратятся в элементы и разбредутся по подземному миру, ведь земля, точно мертвая. Метаморфозы, которые будут происходить с их телами, затянутся на некоторое время, до весны, до тепла. А пока они будут лежать здесь вместе и прислушиваться к новым и пока еще непонятным подземным разговорам.
          Мы поехали на поминки. Замерзшие и мрачные. Мы пили водку и говорили теплые слова о них. Мамы Веры и Леши плакали.
          Потом мы с Данилиной поехали домой. Нам дали с собой бутылку водки и пирогов с мясом с капустой. Родители Данилиной остались там.
          — Я и не думала, что исчезнуть — это так просто, — проговорила Данилина, — Смерть ведь смеется над нами и делает, что хочет. А мы не можем ей ничего сделать.
          — Это верно, — отозвался я.
          — Неужели, мы никак не можем ей противостоять?
          — Почему не можем, можем. Ведь пока мы живы, мы ей и противостоим.
          — Может быть, может быть.
          Там за окном была чернота, мы старались не замечать ее, но у нас это плохо получалось.
         
         
          44.
         
          Несколько дней Данилина ходила грустная и тихая, мало ела, ничего не замечала. Мне казалось, что ей страшно, потому что везде эти непонятные силы, случайности, нервные клетки, которые складывается в невообразимые цепочки и представляют потом ужасные и загадочные фигуры. Они, может быть, и оповещают нас о том, к чему все это идет, но разве мы когда-нибудь сможем это заметить, а даже если сможем, то ничего путного не сделаем, все так и останется.
          Она мне сказала, что у каждого тела есть своя судьба, неотвратимая, неизбежная. Разве у тела, не у человека? Нет, именно у тела, посмотри на людей, на наших друзей, на их фигуры, движения, выражения лица, все можно увидеть, как у них будет складываться жизнь, да ведь она уже сложилась, все известно. Но, наверное, не нам известно, ведь нам это ни к чему.
          Она говорила еще про то, что мы мало, очень мало наблюдаем за близкими людьми, вот они тут живут, мы их видим, и, разумеется, жизнь у них идет хорошо. Да и сами они много молчат, что говорить другим про темные вещи, это ведь ничем не закончится, просто, как всегда, уткнемся в бескрайнюю стену и обратно пойдем, туда, где был свет и тепло.
         
          За три дня до Нового года мы перебрались к Давлетшину, так как он снова уехал к родителям и сказал, что если мы хотим, то можем снова пожить у него.
          Мы хотели, нам необходимо было побыть вдвоем, после всех событий, после того, как мы оказались новыми, после того, как чужие элементы попали к нам, надо было, чтобы они исчезли и не мешали. Море нас уже отмыло, но кое-что еще осталось.
          Эти три дня были очень активными и в то же время спокойными. Мы готовились к празднику, покупали продукты, ходили в гости, лежали на диване и наблюдали, как темнеет.
          Сам Новый год мы встретили голыми, посмотрели полчаса телевизор, а потом занялись друг другом, среди новогодних огоньков, тех, что висели на нашей елке. Потом мы уснули, так и не доев фасоль с мясом.
         
          Меня почему-то начали мучить вопросы о ее прошлом. Она там когда-то с кем-то развлекалась, а вдруг этот продолжается и по сей день. Собственно, мне было важно не то, что было. Меня интересовало, не будет ли этого еще. Она говорила, что не будет.
          Когда она так говорила, для меня это ничего не значило.
          С другой стороны, и она могла так думать обо мне.
          Во мне не было уверенности.
          Все стало хрупким.
          Дотронешься — и распадется.
         
          Наступило Рождество. Христос родился, а мы как были животными две тысячи лет назад, так и остались. Ничего не изменилось.
          Христос предлагал нам быть чистыми и открытыми. Но мы вспоминаем о нем только тогда, когда случится несчастье.
          Все-таки честнее не верить в Христа, говорил я Данилиной. Она так не считала.
          Катя всегда была очень набожной. В церковь ходила. И звала меня с собой. Я тоже ходил, но так, чтобы посмотреть.
          Для Данилиной в этом мире не было ничего сакрального. Она хотела получить его там. А у меня оно было, поэтому мне было все равно. Но теперь я, кажется, начал его терять. И ничего меня не вдохновляло на то, чтобы его сохранить.
         
          Вот мы сидим сейчас в комнате. Она читает книгу, удобно устроившись в кресле. Я тоже как будто читаю книгу, а на самом деле думаю о каких-то темных вещах и время от времени смотрю на нее. Что у нее в голове? Может быть, она выполняет специальную миссию, чтобы свести меня с ума. И уж, конечно, она не испытывает ко мне никаких чувств. Это же очевидно. Она кем-то подослана. Только вот кем? Это надо выяснить. А про свои измены, это она все придумала. Ей кто-то посоветовал, сказал, что это очень действенный способ. Ну, конечно, кто подослал, тот и посоветовал. Кто-то хочет сжить меня со свету. Может быть, это Давлетшин. Специально предложил нам свою квартиру. И уже не первый раз. Конечно, это он. А они с Данилиной давние знакомые, да даже не знакомые, любовники. Я давно заметил, что когда мы встречаем Давлетшина, она как-то странно себя ведет, да и он тоже. Ничего друг другу не говорят, только загадочно друг на друга поглядывают. Как будто они давно уже о чем-то сговорились. Сговорились погубить меня. Может быть, даже сегодня ночью, Давлетшин зайдет тихо в квартиру и зарежет меня. Ни в коем случае нельзя сегодня засыпать. И держать кухонный нож наготове...
         
          Все-таки мне надо проще ко всему относиться. Так дело не пойдет.
         
          В старый новый год к нам пришли Алексеев с Эльзой, своей новой подругой. Они принесли вина, а мы пожарили мяса.
          Разговор сначала был общим, о том, что надо пойти кататься на коньках или на санках.
          Потом Данилина с Эльзой начали говорить о чем-то своем, и мы с Алексеевым тоже переключились на свои темы: кино, музыка.
          Примерно в час ночи гости поехали домой. А мы почистили зубы и легли спать.
         
         
         
***         
         
Бабушка с дедом в лесу, который недалеко от их нового дома. На улице зима, а они катаются в лесу на лыжах. Они в спортивных шапочках, в свитерах, бодрые, веселые. Бабушка смотрит на деда, смеется, а дед присел на корточки и лепит снежок, сейчас Нина получит снежную пулю! На заднем плане видно фигуры лыжников, видимо, сегодня хорошая погода, и люди решили не терять время зря.         
         
***

         
         
          45.
         
          Еще в ноябре прошлого года Данилина решила поехать на лето в Америку, поработать в лагере. Сначала я положительно к этому отнесся, потому что знал, что она давно хотела съездить в англоязычную страну усовершенствовать язык. А тут еще и денег можно было привести.
          После того, как обнаружились некоторые подробности прошлого, я стал с недоверием относиться к этому предприятию.
          Когда я ей сказал об этом, она, разумеется, уверила меня, что этого не будет, потому что она любит только меня. Она добавила, что ты ведь тоже неизвестно еще чем будешь заниматься...
          Я особо не переживал, но все равно время от времени думал об этом.
          В феврале она ездила в Москву, выясняла что-то насчет визы. Ей сказали, что все в порядке.
          Она собиралась ехать в начале июня. До июня оставалось чуть больше трех месяцев.
          Раньше я воспринимал мир как вполне определенное образование. Я знал, что будет завтра, и даже если не знал, меня это не особенно волновало. А теперь стал жить в атмосфере неопределенности. В общем-то, это вполне соответствовало происходящему вокруг меня.
          И самое главное, происходящему во мне.
          Я чувствовал, что Америка все расставит на свои места. Я боялся этого.
         
          Февраль, март, апрель прошли тихо и незаметно. Казалось, ничего не происходило. Я работал менеджером, подрабатывал фотографом в журнале, куда Данилина писала статьи, и была кем-то вроде заместителя главного редактора. Встречался с друзьями, мы пили, вели беседы. Все как обычно.
          Наше с ней общение тоже, казалось бы, ничем не отличалось от того, что было раньше. Но были в нем какие-то новые настроения. Была какая-то неловкость и стесненность. Мы как будто заново привыкали друг к другу. Мы оба убедились в том, что мы здесь не единственные, не такие стойкие и безупречные, как казалось раньше. Мы можем совершать глупости, врать и делать друг другу больно. Надо было привыкнуть к этому.
          И все же благодаря этому мы, с другой стороны, стали внимательнее относиться друг к другу. Наверное, после того, как мы с ней "посмотрели мир", нам еще больше захотелось быть единственными друг для друга. Мы могли бы послать друг друга подальше после всех этих блужданий и хождений, после всех глупостей, которые мы наделали. Тогда мы остались бы одни, и нам пришлось бы все начинать сначала. Но незачем начинать все сначала, когда что-то еще не закончено.
          Поэтому мы продолжали быть вместе.
         
          Как-то в очередной раз мы посмотрели фильм "Еще раз про любовь". Все так непредсказуемо и хрупко, в очередной раз решили мы. Можно умереть, даже будучи наполненным другим человеком.
         
         
          46.
         
          Я надеялся, что май будет временем, когда мы будем не отлипать друг от друга. Ведь это последний месяц, в начале июня она уедет. Поэтому, конечно же, мы почти не будем расставаться в эти последние недели.
          Но я ошибся. Оказалось, что к маю накопилось столько разных дел, что в какой-то момент под угрозой была сама поездка. Данилина два раза ездила в Москву, потому что что-то было не в порядке с документами. Ей пришлось переделывать свою характеристику. И еще возиться с множеством каких-то мелочей.
          Она нервничала. Я тоже. Мы ссорились.
          Вместо того, чтобы помочь, ты тут ходишь и источаешь злобу.
          Да, источаю. Вместо того, чтобы заниматься всякой ерундой, могли бы хорошо провести время, сходить куда-нибудь.
          Иди, сходи. Кто тебя держит.
          Ты издеваешься, я не пойму?
          Послушай, мне надо привести в порядок документы. А то я никуда не поеду.
          Вот и хорошо. Зачем тебе эта Америка?
          Ладно, идет. Если ты купишь мне нормальный компьютер и что-нибудь на зиму, дубленку или шубу, потому что мне ходить не в чем, тогда я никуда не поеду, я с радостью останусь с тобой, мой милый...
         
          Что на это скажешь?
          Все-таки я не понимал, зачем она туда едет. Из-за желания усовершенствовать английский язык? Из-за денег? Или страну хочется посмотреть?
          А может быть эта жажда приключений. Приключений ей не хватает.
          Или нет. Конечно же. У нее там есть любовник. Она едет к нему. Этот любовник пока виртуальный, потому что она познакомилась с ним через Интернет. Он ее пригласил, и она согласилась.
         
          Я раскусил ее!
         
          Да, все-таки я потерял уверенность в себе. Я думал сначала, что я в ней не уверен, а на самом деле в себе.
          Окружающая среда тоже не посылает ободряющих сигналов. Давно у меня уже такое ощущение, что окружающая среда живет своей собственной жизнью. А я своей. И связь между нами никак не установится.
         
          Последние две недели я хотел только одного, чтобы она поскорее уехала. Так неприятно было ждать ее исчезновения. Эти две недели ничего не изменят, поэтому пусть бы она уехала, наконец, и все.
          А она все делала какие-то свои бесконечные дела.
         
          Как-то в эти дни я встретил Зайцеву.
          — Что, грустишь? — спросила она меня.
          — Скорее нервничаю, — ответил я.
          — Ничего, иногда полезно побыть отдельно друг от друга. Четыре месяца — это не так уж и много.
          — Да, конечно, немного.
          Мы молча посмотрели друг на друга.
          — Пойдем кофе пить, чего тут стоять, — предложила она.
          — Пойдем.
          В кофейне мы нашли достойную тему для разговора: будущий чемпионат мира по футболу, и как сложится на нем судьба нашей сборной.
          Хотя, может быть, она уже давно сложилась?
         
         
          47.
         
          В начале июня Данилина уехала. Как и рассчитывала.
          На вокзале было много людей, которые пришли провожать ее: родители, подруги, друзья. Некоторых я даже не знал.
          Я поцеловал ее на прощанье и сказал "пока".
          Она сказала, что все будет хорошо.
          Она махала нам из окна, когда поезд тронулся.
         
          После этого я поехал к Алексееву, и мы выпили с ним коньяка. Алексеев сказал мне:
          — Поверь, в октябре ты будешь думать о том, как хорошо было бы, если бы она вернулась попозже.
          — Может быть.
          — Самое главное — не затянуть с расставанием. Иначе связи начнут распадаться.
          — Тебе виднее, у тебя есть в этом деле опыт.
          — Конечно, есть.
          Прежняя подруга Алексеева, Лейла, уезжала учиться в Испанию. Они не виделись полгода. Так что Алексеев знал об этих вещах не понаслышке.
          Но ведь Алексеев с Лейлой и мы с Данилиной — совсем не одно и то же.
          Алексеев, конечно, так не думает.
         
          Прошло две недели со дня ее отъезда. Со мной за это время начали происходить странные вещи: я, не знаю почему, почувствовал себя свободным. Это ощущение свободы не было связано с тем, что вот, она уехала, и я могу теперь делать, что захочу, пить, хулиганить, знакомиться с девицами. Ничего подобного. Я не собирался этого делать. К тому же в этом отношении Данилина никогда меня не ущемляла. Я вообще не могу сказать, что она меня за это время в чем-то ущемляла или ограничивала мои действия.
          Однако, как оказалось, я чувствовал себя несвободным. Не знаю точно, в чем это проявлялось. Знаю только, что это чувство возникло у меня примерно года через полтора после нашего знакомства.
          А тут вдруг появилась такая легкость. Я, конечно, скучал по ней, но был рад, что ее нет. Моя жизнь внешне была такой же, как и прежде, но при этом я снова ощущал ее вкус.
          Я решил так: несвобода в отношении мужчины и женщины — когда думаешь только о ней, а о себе как будто забываешь. При этом ни она не получает от этого ничего хорошего, ни ты.
          Свобода же, это когда думаешь сначала о себе, а потом о ней. Так у меня было в начале. И отношения наши были легкими и открытыми.
         
          Данилина прислала мне письмо по электронной почте. Она писала, что у нее все замечательно. Она работает в лагере, в столовой, чистит овощи и фрукты для салатов. Свободного времени много. Она уже подружилась с девушкой из Англии, ее зовут Джейн, и научила ее нескольким матерным словам. Джейн очень понравилось. Теперь она время от времени посылает кого-нибудь по-нашему. Так что лучше сейчас с Джейн не связываться.
          А в целом с остальными контакт пока плохой (кроме, конечно, соотечественниц, но с ними не хочется общаться). Вожатые из Англии, Новой Зеландии, Австралии ведут себя высокомерно, и на контакт с "обслуживающим персоналом" идти не желают. Черт с ними!
          Постоянно о тебе думаю. Очень соскучилось. Ты там не грусти.
          Целую. Катя.
         
          Я тут же написал ей ответ.
          У меня тоже все хорошо. Заканчиваю свои дела на работе. По выходным езжу в сад. В саду хорошо, спокойно. Время от времени приезжает дядя. Мы варим на ужин картошку с тушенкой, надираем себе на грядки зелени, и пируем. Красота!
          Вижу Алексеева. Разногорский с женой уехал к родителям в Иваново. Сказал, что давно их не видел. А так, город постепенно пустеет, как, собственно, всегда к началу июля. Остались только абитуриенты.
          Соловьев наконец-то прислал приглашение, так что я собираюсь съездить в августе к нему. Надо только визу получить. Вот, поеду на днях в Москву, в посольство.
          Я тоже по тебе скучаю.
          Пиши, не пропадай. Твой Гоген.
         
          После ее письма на душе стало легче. А то пропала на целых десять дней, ни слуху, ни духу. Как доехала, как устроилась? Непонятно.
          Сам я собирался в августе поехать к Соловьеву в Кельн. Он давно уже приглашал, и мы с ним договорились на это лето, если, конечно, все хорошо будет.
          Все шло хорошо. Мне дали визу без особых проблем, и быстро, в течение трех дней, чего я совсем не ожидал.
          Так что в самом конце июля я сел на поезд и поехал в Германию.
         
          Мы с Соловьевым провели чудесный месяц. Его жена уехала в Италию к своей подруге. Так что мы были одни и делали, что хотели.
          А делали мы по большому счету то же, что и в России когда-то: сидели в питейных заведениях, ходили в гости к немногочисленным знакомым Соловьева, почти все они были русские, валялись в каком-нибудь парке и пили вино. От России это отличалось только тем, что отсутствовало чувство беспокойства и тем, что все предметы, кружки, бутылки, спички, деревья, трава, дома, собаки и многие другие были как будто более сочные и чистые, более объемные. Но при этом менее живые и связанные с человеком. Соловьев называл это стерильностью, он говорил, что в мире отъединенных друг от друга людей это нормально.
          Мы поездили по разным городам: Берлин, Потсдам, Дюссельдорф, Вупперталь.
          Я чувствовал себя хорошо, но как-то непривычно: у меня не было напряжения, я был расслаблен.
          Я ожил только тогда, когда в конце августа мы с одной знакомой Соловьева, с Уле, поехали к северному морю. Когда я увидел море, я забыл все, что видел до этого. Мы стояли втроем на берегу моря, вокруг больше никого не было, было уже часов семь вечера, а мы стояли и молчали, море было покрыто волнами, море было рядом, беспокойное и страшное, но в то же время родное и близкое, как старые фотографии близких людей, как дома, сквозь которые ходил в юности. Морю не было до нас никакого дела, но ведь мы стояли здесь, рядом с ним, и оно было нашей большой водой, а мы были ее частицами...
          Море вселило в меня силы.
         
         
          48.
         
          В сентябре я приехал обратно в Россию. Первые дни после Германии все мне казалось здесь живым, энергичным, злобным, грубым. Не было этого повсеместного "Entschuldigung", зато мата было много. И меня это нисколько не смущало.
          Соловьев обещал мне культурный шок по возвращении. Но что-то я ничего такого за собой не наблюдал. Я был рад, что снова дома.
          К тому же через месяц должна была приехать Данилина. При мысли об этом у меня сжималось сердце.
         
          Как-то в половине пятого утра меня разбудил телефонный звонок. Какого хрена!, подумал я, но когда услышал, кто говорит, сразу проснулся. Это была она.
          — Привет, ты меня слышишь? Алло, Алло.
          — Да, да слышу, привет, привет.
          — Алло, как ты там?
          — Хорошо, вот приехал. А ты?
          — Я тоже, хорошо. Сейчас в Нью-Йорке, хочу еще поработать месяц, пока виза не кончилась.
          — Лучше приезжай, хватит тебе работать.
          — Приеду обязательно.
          — Что у тебя нового?
          — Да, не знаю даже. Соскучилась сильно.
          — И я. Приезжай скорее.
          — Обязательно, обязательно.
          — Я тебя жду.
          — Чего ты говоришь?
          — Я говорю, жду тебя.
          — А. Слушай, у меня карточка кончается. Я тебе еще напишу.
          — Ладно, ладно.
          — Я тебе сильно люблю.
          — И я тоже.
          — Тогда ладно, пока, я еще позвоню.
          — Хорошо, хорошо, пока.
          Связь закончилась. У меня было странное волнительное ощущение. Три месяца я не слышал ее голоса. Мне показалось, что он изменился.
          Она соскучилась. Я совершенно ясно ощутил это по ее голосу. Он был другим, нежным и немного грустным.
          Хотя за эти три месяца я одичал без женщин. Данилина Данилиной, но хотелось все-таки общения. Я дошел до того, что начал знакомиться с девушками в транспорте. Такого еще никогда не было.
          Вот однажды познакомился в маршрутном такси с Настей. Ехал поздно вечером. А напротив меня сидела девушка. Я ей улыбнулся, и разговор завязался сам собой. Она жила в том же районе, что и я, только выходила на две остановки позже. Мы вышли вместе, пошли в направлении ее дома. На улице было еще тепло, была середина сентября.
          Так приятно было идти рядом с красивой незнакомой девушкой, что-то ей говорить, слушать истории из ее жизни. Настя была открытой, и пока мы сидели на скамейке возле ее подъезда, рассказала мне многие подробности из своей жизни, в том числе рассказала о Сергее, который пару недель назад сильно ее разочаровал: сделал дело, а потом исчез. Какой негодяй, что и говорить!
          А Настя мечтала о том, чтобы ее любили.
          Я думаю, ей было лет девятнадцать-двадцать.
          Когда я шел домой, я думал о том, что, конечно, мне не надо никакой Насти, но, черт возьми, сколько можно сидеть в этой Америке!
         
          Осень наполняет меня силами. Только я не знаю, куда их тратить.
          Можно тратить их на женщин.
          Можно пить водку и затевать драки.
          Можно наблюдать из окна за тем, как происходят осенние события.
         
         
          49.
         
          Начался октябрь. Оставалось две недели до ее возвращения. Я собирался встречать ее в Шереметьево. У меня уже не выходила из головы наша встреча, я думал, что ей скажу, думал, что она мне скажет, как мы поедем домой, как выпьем вина за встречу и устроим оргию. Наверное, об оргии я думал больше всего.
          Я получил очередное письмо, где она сообщала, что собирается покупать билет. Скорее всего, в Москву она прилетит числа шестнадцатого-семнадцатого.
          Вот и замечательно! Осталось ждать всего ничего.
         
          Я думал, она приедет, все будет по-другому. Начнется новая жизнь. Я решил, что хватит тянуть время, пора нам пожениться. Весной можно будет сыграть свадьбу.
          Хотя я вот читал в газетах, что создавать семью в нашей стране — опасное предприятие. Потому что по статистике многие из них распадаются, продержавшись пару лет. При этом, многие, как они говорят, связывают себя брачными узами исключительно по любви. Видимо, считают исследователи, брачные узы прочно связаны с экономическими. Видимо, к большому сожалению, экономика на определенном этапе, побеждает любовь.
          Но у нас-то с Данилиной такого не будет. Что нам до всей этой статистики.
         
          Я решил провести эти две недели на славу. Я почти каждый день ходил в гости, к друзьям, к подругам. Был даже у Улитиной, мы с ней случайно встретились на улице, и решили пойти к ней, поговорить, давно все-таки не виделись. У нее все было по-старому, только она в последнее время увлеклась йогой, ходила в специальный кружок, или как он там называется. Я не думал, что нам так легко будет общаться друг с другом.
          С Разногорским мы допивали наши последние бутылки.
         
         
          50.
         
          Наступала середина октября. Я ждал от нее письма или звонка, чтобы она точно сообщила, когда прилетает. Но никаких сообщений не было. Меня это беспокоило.
          Может быть, она решила сделать сюрприз, и приехать без предупреждения, а потом позвонить и сказать, что, дорогой, как ты смотришь на то, чтобы встретиться сегодня.
          Хотя это не похоже на нее.
         
          Какие только мысли не приходили мне в голову: о террористах, о несчастных случаях, о богатых американских женихах…
         
          Зато какие дни стояли. Я бродил по паркам и старым районам, и у меня на душе становилось спокойнее. Вот здесь мы неоднократно пили вино. Здесь фотографировались. А в это кафе мы заглядывали, чтобы съесть по пирожному. Пирожные она всегда ела с большим удовольствием. Меня же больше интересовало что покрепче.
         
          В Америке, я уверен в этом, не бывает такой осени, как здесь...
         
         
          51.
         
          Она, наконец, позвонила. Опять часов в шесть утра.
          — Алло, алло, привет, слышишь меня?
          — Да, да слышу, когда ты приедешь?
          — Знаешь, я пока не приеду, я остаюсь в Америке.
          — Остаешься в Америке?!
          — Да я не навсегда остаюсь, не волнуйся. Я просто нашла хорошую работу, в русском книжном магазине, я узнала, что можно продлить визу и остаться еще на полгода, если, конечно, разрешат.
          — Понятно.
          — Я подала заявление. Надо подождать месяц пока они его рассмотрят. Если откажут, то сразу приеду. А если нет, то останусь, денег заработаю.
          Я молчал.
          — Я очень соскучилась, я очень хочу тебя видеть, но вот появилась возможность, надо ее использовать.
          — Конечно, поработай, все нормально. Я подожду.
          — Ты там себе никого еще не завел?
          — Нет, пока еще не завел. А ты?
          — Смеешься что ли. Здесь вообще с людьми не познакомишься, я не говорю о мужчинах.
          — Ясно.
          — Ладно. Смотри там не шали.
          — Сама не шали.
          — Счастливо, я тебе напишу.
          — Счастливо.
          Так всегда. Вроде бы столько не виделись, столько хотел сказать, а когда доходит до дела, говоришь какую-то ерунду.
          Значит, она остается. Я этого не ожидал.
         
          Прошло пару недель, и я вдруг почувствовал, что что-то здесь не так. Что-то там в Америке произошло, она просто не говорит.
          Ее письма стали очень странными. Это как будто не она писала. Описывала мне какие-то нью-йоркские улицы, достопримечательности, чем там черные в Гарлеме занимаются, и сколько ехать от Бруклина, где она жила, до центральных районов.
          Про себя — ни слова.
         
          Я спокойно относился к тому, что не увижу ее еще полгода. Поначалу я удивлялся этому, а потом решил, что все это в порядке вещей. Когда долго не видишься, связи начинают распадаться. Полгода, год — это уже не играет роли.
         
         
          52.
         
          В конце ноября я получил от нее письмо на ящик, где она сообщала, что отправила мне бумажное письмо по почте, в котором обо всем написала. Что она содрогается при мысли о том, что со мной будет, когда я его получу.
          А что со мной будет, со мной ничего не будет.
          Хотя очень интересно, что она такое написала.
          Наверное, ей очень понравилась в Америке, и она решила остаться. Конечно, а что еще может быть. Или встретила кого-нибудь.
         
          Я думаю, мне пора искать новую подругу.
         
          Для этого я отправился в клуб. Сел там за столик и начал пить пиво. Думал, выпью немного и с кем-нибудь познакомлюсь. Знакомых много. Может быть, и они что-нибудь посоветуют.
          Я встретил Андрея Николаева, мы учились вместе.
          — Чем сейчас занимаешься? — спросил он.
          — Да, чем занимаюсь, работаю.
          — А сюда отдохнуть пришел?
          — Не отдохнуть, с девушками знакомиться.
          — Вот как.
          — Да.
          — Слушай, а зачем тебе эти девушки. Может, мы лучше выпьем хорошенько.
          Подумав над его словами, я решил, что я ведь действительно пришел сюда не за девушками, а так, сам даже не знаю зачем. Поэтому я принял его предложение, и мы купили водки.
          А потом мы поехали к какому-то Леше домой, с какими-то девицами, там мы пили, пели.
          Проснулся я одетый, рядом с девушками, одна из них была Люда, другая Лена. Они тоже были одеты.
          Я встал, пошел на кухню. Там сидели Леша с Андреем, пили чай. Я тоже выпил чашку, и поехал домой.
          В маршрутном такси я обнаружил, что у меня не хватает двух рублей, чтобы оплатить проезд. Я сказал об этом подошедшему кондуктору, он махнул на меня рукой, хрен с тобой, давай, что есть. В это грустное воскресное утро ему было все равно. И мне тоже.
         
          Через неделю я, наконец, получил письмо из Нью-Йорка. Оно было коротким, всего одну страничку.
          Еще там была фотография:
         
          Она сидит на скамейке, сзади нее зеленые деревья, а за ними высокие здания. Она в синих джинсах, и в черной куртке с капюшоном. В руках — бутылка, с какой-то жидкостью, по-моему, не алкогольной. Она печальная.
         
          В письме она писала, что в жизни иногда все происходит не так, как нам хочется. От, судьбы, видимо не уйдешь.
          Да, с этими словами трудно не согласиться.
          Дальше она писала о том, что, во-первых, она меня сильно любит, а во вторых, она беременна.
          И если ей суждено родить своего первого ребенка именно от этого мужчины, то, что тут поделаешь.
          Теперь ты, естественно, свободен. Я очень хочу, чтобы ты простил меня и не держал зла.
          Люблю тебя, заканчивала она письмо.
         
          Люби, подумал я и выбросил письмо в помойное ведро...
         
         
          53.
         
          Новый год я встретил очень весело. До тридцать первого никак не мог определиться, куда идти. А тут вдруг Зайцева позвонила, сказала пойдем со мной. Пойдем, сказал я.
          Я так и не понял, кто был хозяин квартиры, его, по-моему, вообще не было. Зато там было человек двадцать, почти все девушки, выбирай любую, все красивые, все незнакомые.
          Я подумал, и что это за Новый год будет.
          К тому же алкоголя так мало.
          Но, к моему удивлению, как только часы пробили двенадцать, началось такое веселье! Телевизора в доме не было, и я впервые в жизни понял, что, оказывается, это совершенно ненужная вещь в новогоднюю ночь. Мы все очень быстро сдружились, начали петь песни, сочинять похабные стихи, танцевать. Потом пошли на улицу валяться в снегу и взрывать новогодние гранаты… Я и не заметил, как время прошло.
          А утром Зайцева потащила меня к очередным своим знакомым, где я обнаружил Давлетшина, Разногорского, и других своих хороших приятелей.
          Там мы продолжили праздник.
          Домой я вернулся только вечером, часов в девять.
          Настроение было замечательное.
         
          Только я прилег отдохнуть после праздника, как зазвенел телефон.
          Я поднял трубку, там была она:
          — Привет, с Новым годом! — говорила она.
          — С Новым годом.
          — Что, не ожидал меня услышать?
          — Нет, честно говоря.
          — Понятно.
          Молчание на обоих концах.
          — Как ты встретил Новый год? — спросила она.
          — Очень весело.
          — У кого?
          — Да я и сам не знаю у кого, меня Зайцева пригласила.
          — А я вот одна Новый год встречала.
          — То есть как одна? — не понял я.
          — Так, одна.
          — А как же твой парень?
          — Какой парень?
          — Какой, какой, не знаешь, что ль какой.
          — А, ты про это. Так у меня нет никакого парня, я одна.
          — Одна?! А от кого же ты собираешься ребенка рожать?
          — От своего прежнего босса.
          — Я ничего не понимаю.
          — Слушай, я хочу тебе сказать, что я возвращаюсь через пару недель. Я очень хочу тебя увидеть.
          — Зачем?
          — Потому что люблю тебя.
          — Слушай, у тебя еще наглости хватает так говорить. У меня вообще новая девушка.
          — Новая девушка?
          — Да, новая девушка. Послушай, ты мне лучше вот что скажи, разве ты не собираешься там замуж?
          — Нет, конечно, с чего ты взял.
          — А как же тогда это произошло.
          — Это грустная история. Меня изнасиловали.
          — Твой босс, что ли?
          — Да. Слушай, давай об этом сейчас не будем говорить.
          — Я вообще ничего не понимаю.
          — Тебе не надо ничего понимать, просто знай, что я тебя очень люблю.
          — У тебя с головой не в порядке. Собираешься рожать не понятно от кого, и говоришь, что меня любишь.
          — Да, говорю. Потому что ты вообще не представляешь, что я пережила.
          — Нет, не представляю.
          — Слушай, у меня время кончается. Я приеду через две недели, я очень надеюсь, что ты не откажешься со мной встретиться.
          — Посмотрим.
          — Ладно, еще раз тебя с Новым годом.
          — Тебя тоже.
          — Целую тебя.
          — Не стоит. Пока.
         
          Я подошел к окну и долго смотрел в него. Там, за окном снег падал, новогодний снег.
          Она возвращается... Даже не верится. Я уже настроился, что она там замуж выходит, думал вот хитрая сука, как устроилась. Еще про любовь пишет.
          А оказалось все не так. Вообще, все оказалось совсем не так.
         
          Моя голова наполнилась воспоминаниями. В последние два года мне часто казалось, что наши отношения разваливаются, и все со стремительной силой катится в пропасть. А потом думал, что все замечательно, и у нас есть будущее, да еще какое.
          И весь декабрь я, обиженный и разгневанный, думал о новой жизни, вот и Новый год — отличный повод, чтобы ее начать.
          А сейчас вот поговорил с ней, и почувствовал, совершенно ясно почувствовал, что эта история еще не закончена.
          Но как она будет разворачиваться дальше — одному Богу известно.
         
         
          54.
         
          Середина января. Суббота, вечер. Я еду в маршрутном такси в тот самый парк, где мы познакомились. Там сейчас отличный каток и по вечерам, а особенно субботам, бывает очень шумно.
          Я подхожу к фонтану, он весь занесен снегом, и вижу около скамейки знакомый силуэт. Да, это она. Я иду ей навстречу. Сейчас она получит...
         
          Не знаю, зачем я все это делаю.
         
         
         
***         
         
На фотографии Алексей Пономарев и Нина Траур, мои дед и бабушка. Бабушка в красивом темном платье с кружевным воротничком, а дед в костюме. Они прожили много лет вместе. И судя по их лицам, прожили они ее вполне счастливо. Хотя, может быть, тогда день был такой особенный.         
Когда была сделана эта фотография, мне уже было три года, а моей двоюродной сестре Насте — десять.         
После смерти бабушки, дед как-то сказал мне, знаешь, вдвоем всегда легче, чем одному. Но я тогда не обратил на эти слова никакого внимания, и вообще мне показалось странным слышать такие слова от всегда веселого и невозмутимого деда. Я удивленно посмотрел на него и убежал гулять.          
В те беззаботные дни мне было не до этого.


Казань                       


К содержанию

Основатель проекта Алексей ВЕРНИЦКИЙ
Редактор Сергей СОКОЛОВСКИЙ