Ах, чудится, вытягиваю руки
И становлюсь крошащимся фонтаном,
И шепеляво льётся на песок,
Преследуя чужую справедливость,
Шепча слова раскаянья и воли,
Журча, жужжа и вторя лабиринтам
Ласкающихся предо мной наложниц
(Крестьянок, чьи тела густы, как масло,
А пальцы узловаты, как коренья,
А губы круглы, боле ничего) –
Ах, льётся, льётся, льётся на песок
Среди тяжелых египтянских соков,
Ах, льётся – кровь моя – из норок на запястьях,
Из норок на предплечьях, на локтях,
И рыжею лисицею сползает
В опаловые недра дивных терм.
Глядите, девушки, что от меня осталось –
Пустует кокон в сладостных парах,
А я – расправил крылья, я – лечу!
САД СЕНЕКИ
Сказывают, будто сад твой похож на соты:
шестиугольные клумбы его повторяют друг друга,
да самоё пространство сада, да стены усадьбы,
да чаши жертвенников, да влажные зевы купален...
Зелёное с фиолетовым – непоспевшие флоксы,
крестики матиол, плевки незабудок, приапы люпинов.
Кто различит теперь шестипалые следы
прислужниц на опаловой крошке тропинок?
Кто заметит обескровленную старуху,
уснувшую обнажённой в тени собственной тоги,
накинутой на корявый маслиновый локоть –
свёрнутую, измятую, точно сушёный комок инжира?
Где грани цвета, когда всё вокруг карминно и липко?
Рай насекомых! – впрочем, и те, пунцовыми усиками шевеля,
умоляют: не умирайте, мёртвые, не живите, живые!
ГАДАНИЕ
Возьму Кадмийские таблицы
И выложу гетеры лик.
В её очах ручей струится
И маг таится в них велик.
Но на челе её гуляка:
Пуста котомка, посох нищ
И тога, рваная собакой –
Наряд вакхических козлищ.
Уста ж её – подобье башни,
В них серебрится водоём.
Мы наверху. Нам страшно, страшно.
И вот мы падаем вдвоём.
* * *
Ты помнишь геометрию города.
Кубическую дрожь сандалий,
ступающих по мрамору мира.
Конические молельни, овалы жертвенников,
в будущем отзывающиеся эхом упадка.
Хитроумные кривые базаров вторят
мускусу аристократии – парча и шёлк,
отдыхавшие так недавно в ладонях негоциантов,
заседают в сенате и рвутся в попытках
поймать и связать время,
схоронить его в волдырях и прорехах одежды.
А женственные округлости зрелищ
смочены кровью львиной и человечьей –
привычной нутряной влагой
пусточревных гетер!
Всё это снится тебе
в раскалённой тени терм,
среди обезглавленных деревень, окружённых
дымчатым руном вечного луга.
ОВЦА И ЛУКОШКО
ars erotica
Когда бы женский мой хребет
Покрылся шкурою овечьей –
В комках, зигзагах и кудряшках,
Струилось бы руно по рёбрам
И мне колени щекотало,
А белопенные ручьи
Мне прикрывали бы копытца,
Когды бы ты, мой милый, стал
Тончайшим ивовым лукошком,
Лучи бы солнца сквозь тебя
Играли, блики составляя,
И золотые эти ромбы –
Обрезки шепелявых звёзд –
Живот овечий мне кололи,
То я, на сладостных ногах,
Кривых, горячих, слабых, скотских
Вздымала б вверх своё лукошко
И таяла б под ним, как галька,
Что тает в сумраке тирренском!
ЗВЕЗДОЧЁТ
Желаю тебе, звездочёт,
любовник, царь, пьянчуга,
последнее, что увидеть – золото.
Драхму или дхарму?
Хризантему ли? Звезду ли скопцов?
Или запросто, по-свойски,
какую-нибудь тусклую бяку:
перстенёк ли, височное ли колечко
жёнушки, матушки, сестрицы,
пуговку между грядущих грудок,
самоварчик, мнящийся колесницей потомков,
с откидным – откинутым – верхом?
Пускай их, всё едино. Впрочем,
что ты там бормочешь вослед
покидающей тебя Иокасте?
Рифмы гнева? упрёков? прощенья?
Или базарную куролесицу?
Так увидишь ты царь, звездочёт и пьянчуга,
пряжки её сандалий,
пряжки, блестящие последним блеском виденья.
Зрачки – точно вёсла, выпавшие
из длинных ладей твоих век,
зрачки, что напоминают они теперь? –
Кровавые сопли мальчишеских битв,
густоту каменистых ночей,
разорённые гнёзда чёрных шёлковых птиц,
осколки амфоры с мёдом!
МИЛОСТЬ
Он бредёт направо – его встречают
растрёпанные сновидения маргариток.
Он налево свернёт и чувствует лишь
седобровые, плешивые одуванчики.
Под сандалиями скрип и хруст и хохот.
Вновь не заметил ты моих цикадок!
Быть же тебе цикадкой, саранчушкой!
На спине – облезлые шкуры
Моих тигриц и олених.
Вчера испил ты воды из рога покорённых рощ.
Но раньше - не ты ли пренебрегал священными ручьями?
Быть же тебе тигриком, олеником, бычком!
Голова твоя, черепушка – в росистых лаврах,
сверкают они зеленью, точно тирренские воды.
А мне ты жалеешь и листика фиги!
Скупец, быть же тебе лаврушкой, коричкой, кумином,
украшать жаркое, липнуть к лепёшкам, благоухать над жертвой!
Но – вижу я – перстни свои ты оставил
на жилистом мраморе запотелой термы,
ты мне подарил изумруды свои, опалы и яшму.
Что ж, не быть же камнем тебе,
галькой, крошкой песочной, гипсом!
Не быть тебе статуей вечной,
как и солью, и снегом, и полезным углём.
ПАРЯЩИЕ НАД ЛИЛИЯМИ
Парящие над лилиями,
сливающиеся с коричными веснушками,
пением повторяющие изгибы медных лекал,
пышнотелые, венерианские,
тонкострунные жемчужины –
мои зрачки, плывущие,
пристают к кромке нижних век,
удивлённо, едва заметно, медлительно,
наблюдают в глубине, в затенённой пучине жизни
за тошнотворным блеском чуждого существа.
