Федор Достоевский, совершив переход
в мир, который некогда был назван иным,
плюхнулся на облако на плоский живот
поразмыслить над шедевром очередным.
Ангельская музыка мешает, как там,
где он прожил жизнь, мешала дьявола речь.
Дайте же опору угловатым локтям,
дабы не проваливались руки до плеч!
Всюду облака. Под облаками Земля.
В самом деле, то же, что под крыльями птиц:
крыши небоскребов либо башни Кремля,
ниже сонмы грешников, попадавших ниц.
Тот, кто жил в навозе и настраивал взор
на чистые скворечники высоких берез,
крылья обретя, перелетев на забор,
смотрит с удовольствием на вязкий навоз.
* * *
Выпендривались как сколопендры.
Вынашивали планы нашествий.
В гробах переливались, как перлы.
И были громче скрежета жести.
Пытались залатать решето,
чьих не заштопать дыр ни за что,
и говорили: все решено.
Всех тех, кто каплей вытек из ранки,
всех тех, кто фонтанировал даже,
незримо выводили за рамки,
заталкивали с толком туда же.
Но тот, кто высочайший фонтан
изображал, теперь уж вон там:
по звездам бьет и льет по зонтам.
Разглядывали складки на шеях.
Желали голь то сытой, то нищей.
Тащились под нажимом ищеек,
всецело озабоченных пищей.
Заполонив квадраты и дни,
в конце концов по счету они
последними остались в тени.
* * *
Чтобы ходики затикали заново,
больше кайфа надо нам, психоделии.
Отказавшись от второго Рязанова,
откажись и от второго Данелии.
Вшей таскали, щи варили на щавеле.
Нам-то что? В минувшем мало хорошего.
Дай нам волю, мы бы к стенке поставили
ворошителей паршивого прошлого.
Амнезия, господа, амнезеюшка.
Полиглоты нынче выглядят странными.
Будь ты проклята, Россия, Рассеюшка,
вкупе с прочими забытыми странами.
* * *
Цыган изголодавшийся стегает
коня, набитого овсом.
Схоластика с холостяка стекает
ручьями, и она во всем:
в низинах и в горах, на пнях и в ямах,
в отростках и отверстиях моих,
в морщинах мизерных, в зернистых шрамах,
в кудрявых прядях и прямых.
Попойка, стойка, столики, металлик
да неожиданный молчок:
на скатерти зашкаливает шкалик,
вращающийся как волчок.
* * *
По-прежнему будет Сократом
какой-нибудь старый козел,
покуда, придирчивым взглядом
окинув обеденный стол,
в каком-нибудь зимнем салате
Сократ не заметит того,
чем сделался он в результате
работы ума своего.
