Content / К содержанию

Vernitskii
Literature
____________________

   Молодая русская литература   

2001
ПРОЗА



Сергей ДЕНИСОВ



БОКС В МОНАСТЫРЕ

              Прежде, чем мне придется так или иначе мотивировать предполагаемые в дальнейшем события текста, я должен договориться с Вами вот о чем.
              Должен ли быть обоснован сам случай написания этой вот странички?
              Я честно (или не вполне честно - нипочем не узнать, какое и насколько глубоко запрятано побуждение) потратил на это несколько часов из тех, что могут быть заполнены чтением научного издания (пожалуй, ни к чему притворяться невинным). Но хороший ответ мне найти не удалось.
              Тогда я решил считать так:
              выбору письменной формы речи
              не требуется никакого оправдания.

              А раз так, то прочие, уже более мелкие вещи - явление героя, или тетки, или апельсина на тарелке, - не нуждаются в моей (или чьей-либо еще) санкции.
              Со случаями точно так же.
              Поэтому по возможности все должно являться из машины.
              Но, с другой стороны, что-то должно иметь причину, или просто повод извне.
              Для того, чтобы не дать ходу "свободным ассоциациям".
              Иначе мы увидим "документ, обладающий страшной обличительной силой".
              Мне бы этого не хотелось.

              1

              Очевидно, упомянутая машина - это телевизор.
              Я мог бы выбрать "Москвич", например. Было бы тоже неплохо: распахивается дверца. Герой, хлопнув дверцей, прикуривает от красной одноразовой зажигалки и, обращаясь ко второму герою, только что хлопнувшему дверцей, на ходу продолжает рассказ.
              Но мне больше нравится телевизор. Может быть, потому, что он был у меня раньше.
              Предположим, что он есть - отделанный шпоном ящик в углу, между желтых обоев. Обоев сейчас не видно, в шесть вечера зимой уже темно, но я сижу на диване с четырех и хорошо помню их цвет. Пукнув от натуги, поднимаюсь с потертого хозяйского дивана и, включив телевизор, тут же загудевший, иду наконец в туалет. Прикуривая на ходу от красной одноразовой зажигалки.
              Вернувшись в комнату, застаю на экране эпизод какой-то (видимо, литературной) передачи. На фоне бурых стеллажей стоит кресло с красивой русской девушкой, которая рассказывает:
              "Мы с Конявиным три года были вместе. Даже пожениться собирались".
              Титр ненадолго: нарушитель.
              "Познакомились в Симеизе, он тогда такой смешной был... у него тогда все друзья как бы повзрослели, да и не было у него в общем, друзей... а кто был, достал уже всех своей простотой.
              Мама моя злилась ужасно. Ты, говорит, с ним связалась, что мужик хороший. Только это она зря, потому что ебарем таким он не был".
              Этот "ебарь", естественно, останавливает мое внимание. Так же, как в прошлый раз, когда меня поймали на "вафлю": среди почти неощутимой болтовни девушек в нашей курилке вдруг услышал "первый раз затянулась вафлей".
              - Чем?
              - Вафлей! мне так понравилось...
              Говорила одна из отличниц; я читал в полуметре. Мне стало неловко, и я отошел.
              Сейчас же прислушиваюсь к продолжению рассказа девушки:
              "Все у нас было как бы на бегу, то я выберусь на полмесяца, то он приедет. Он сперва пил много, а потом к наркоте привык, а таблетки и раньше постоянно. Потом работу ему нашли, он и жил там...
              В начале мая Сережка уехал, а вернулся лишь в конце июня. Спал целыми днями, ходил плохо: он все это время в дурдоме лежал после опять какой-то пьяной выходки. И сразу обратно уехал. А я вышла замуж.
              Из института я ушла. Нянчу младенца, иногда рисую картинки. О Сережке ничего не слышала".
              Теперь я хочу показать, каким комментарием к слову могут стать бытовые реалии.
              Прочтите документ:
              "Я начинаю забывать, что такое зима. Я уже три года не надевал папино драповое пальто и вельветовые для тепла брюки. Они пахли потом, все мои шмотки пахли потом, и потом пахла - кожаная ленточка на левом запястье. Странным образом этот сладкий запах соединился с песнями для Дреллы. Вот пластинку не мог купить, я помню этот коричнево-малиновый конверт, и его малиновость была достаточным залогом. Где взять сегодня черного и малинового, и этой сладости? Не было денег.
              Можно начать рассказ прямо с того места, где мы втроем едем в троллейбусе - откуда? я был там лишь раз, час трамваем от Мосбана. У нас не было теплых вещей, и возможность отогреться в троллейбусе, переполненном; а за окном парили неоновые буквы, и мы решили остаться до Нового года, проезжая, кажется, мимо цирка. Есть ли в Ленинграде цирк? мне эта вывеска помнится именно как Детский мир или Цирк на Цветном бульваре. Тут некий провал, и мы встречаемся с памятью уже в доме - где это? раньше они жили в коммуналке на Старом Невском, а переехали - и адрес стал неинтересен, как любой адрес любой инженерной семьи. У них всегда было уютнее, а такие места не терпят - сейчас скажу слово - засидевшихся. Она очень вкусно заваривала чай, и к нему всегда - булка с маслом, вот и все. Хотя для мимикрии можно воспользоваться музыкой и книгами. Глядел хозяин косо. При нем нельзя курить - легкие".
              Это страничка была написана во Владимире три года назад. С тех пор сестра сняла мне квартиру неподалеку от этой пары. У них есть ребенок. То, что мне запомнилось как цирк, тоже рядом. Это бывший кинотеатр "Гигант" на площади Калинина; на нем действительно есть неоновая вывеска. Кассету "Песен для Дреллы" мне подарил Андрей Фендер, наш новый друг.
              Сказанное о черном и малиновом требует, чтобы с полки была взята книга. Перелистав, нахожу:
              "Человеческий организм и важный для его существования опыт образуют источник всякой классификации: цветовая триада белое-красное-черное представляет архетип человека как процесс переживания наслаждения и боли".
              Тогда я беру с полки другую книгу и, перелистав, нахожу:
              "Когда он надевал красное - он проливал кровь, черное - тогда бедствие и горе преследовали всех: бросали в воду, душили и грабили людей; а когда он был в белом - повсюду веселились, но не так, как подобает честным христианам".

              2

              Упадание снега с небес в начале зимы тянет за собой такую вереницу воспоминаний, что не сразу и выберешь: с чего начать повествование? Кроме того, всякое повествование предполагает событийность, а я как раз с событиями не в ладу. Вряд ли вообще бывают события, о которых непременно нужно рассказать: вон - старушка пошла со зверьком на голове, вон - машина с надписью "люди" поехала, на чем и позвольте закончить. То есть: последовательность действий, как мне кажется, проигрывает в сопоставлении с чередой картинок и состояний сознания; "известно, - пишет Эйхенбаум, - как стесняла Гоголя необходимость иметь что-либо похожее на сюжет", известно, повторю я, теперь известно и Вам, как властно может жизнь оборвать завязку намеченного сюжета: полиморфный силуэт цирка сквозь окна троллейбуса застывает в здании "Гиганта", коричнево-малиновое пятно пластинки на витрине оборачивается обладаемой кассетой (я настаиваю: обладающий кассетой - обладаемая кассета - облади - облада - я теперь обладаю кассетой!), а виртуально-бездетная пара обретает не только дитя, но и локализованное в пространстве/времени существование. Из всех искусств для нас важнейшим остается цветной телевизор (квази-СЕКАМ: белое-красное-черное): зима во Владимире, продукты человеческого тела, боль и наслаждение.
              Вернемся к теме машины, порождающей героев. Когда я бегал к полке за книгами, мне вспомнилось читанное в детстве "Путешествие", которое "не кончается". Фабула: в обычном книжном шкафу оказывается спрятана удивительная машина, с помощью которой можно пропутешествовать в мир любой книги, лишь бы она стояла на этих полках. Папа научает сына-третьеклассника управлению чудо-шкафом, и они посещают многих литературных героев, встречая на своем пути удивительные приключения.
              Шкаф моей хозяйки, в отличие от телевизора, предельно реален. Может быть, более реален, чем я; он так же неизбежен в этой комнате, как визит Марии Наумовны в конце месяца, и он останется здесь спустя много лет после моего отъезда. Так он пережил уже не одного квартиранта.
              Изменится лишь его начинка.
              А нам будет интересна, забегу немного вперед, именно она.
              Теперь в кресле сидит неуловимо еврейский мальчик лет тридцати и рассказывает:
              "У меня есть друг, и - странное дело! - этот вполне земной человек всегда был устремлен к служению высшей идее. Еще в школе, как он сам рассказывает, он был неукротимым сионистом; позднее переехал в Литву, обменяв квартиру, а вскоре после освобождения вновь стал присматриваться к исторической родине. Дело в том, что Давид православный.
              Мой друг Сережа Конявин уезжать никуда не собирается, строгих воззрений не придерживается, в быту навязчив и неудобен и последние годы производил на меня впечатление человека, стоящего в могиле одной ногой, а другой, простите, в дерьме. Поэтому виделся с ним я не чаще одного раза в год, а остальное время довольствовался слухами. То видели его на вокзале в Риге с парализованной рукой и рюкзаком маковых головок. То положили после нелепого пьяного дебоша в психбольницу. То, рассказывали, пытался отравиться таблетками в гостях у малознакомых людей в Ленинграде. Многое рассказывали, иной раз вовсе неправдоподобное..."
              Желание услышать нечто неправдоподобное отвлекает меня от поисков нужной тетради, и я успеваю услышать следующий период 1:
              "...а кончается она иной раз кабаком и похабщиной, и бывают жертвы напрасные. Стоит задуматься".
              Оказывается, это конец монолога. Мальчик в кресле тут же сменяется рекламным блоком, и я еще с полминуты наблюдаю историю вознесения на олимп моды от кутюр разносчика пиццы онэ цукер. Зато я прочитал в последних титрах имя выступавшего, и теперь мне ясно, что я принял за неуловимое еврейство в его лице: прадедушку своей мамы этот мальчик, писатель Маркел Полевой, упоминает в рассказе. Его книжку "Травма и другие" издали в Минске в прошлом году. Страница семьдесят пятая:
              "АБСЦЕСС".
              А вот и искомая тетрадь.

              Это мои конспекты по фольклористике. Предмет изумительно интересный, более всего напоминающий пропедевтическую часть курса практической магии. Чтобы не быть голословным, я немедленно превращу в каберне кефир вон в той баночке на плите... виноват - немедленно приведу одну цитату, пойдя, впрочем, на эту подмену только для наглядности:
              "Ив. Купала - действия, направленные на получение силы с того света. Цветок папоротника - сила, ценность, информация - фокус представлений. Поиски цветка: охранительн. действия. Информация: клады, язык птиц и животных. Сила: над нечистью".
              Не могу не добавить, что термин "сила" и даже "предмет силы" встречались в этом курсе едва ли не чаще, чем в известной всем книге.
              А послезавтра мне предстоит экзамен.

              Ладно, сдаюсь. Так не обманешь и ребенка. Конечно, этот экзамен у меня уже был. Сутки без сна, но с крепким чаем; два-три хаотичных вопроса напомнили диалог Ивана с Ягой (знай петушиное слово "к лесу задом!"); ритуальное унижение и констатацию перехода ищите в своих экзаменах сами.
              И уж конечно, тетрадь я хотел другую.
              Впрочем, не удержусь от искушения выписать еще вот что:
              "Для дурака что ни время, то и пора".

              А может быть, в самом деле пора?

              Вот уже полгода я веду подобную игру с упругой Натаней с кислофака, не без намерения завести с ней роман. Но намерение остается, а романа нет. Я дразню ее глубинной семантикой, структурирующей наши диалоги. Натаня персонифицирует ее в образе некоего хуя, который маячит за каждым разговором, то уплотняясь до полной осязаемости, то уступая место своим милым заместителям, но никогда не теряя своей основной функции - быть формой для концепта "замужество" вплоть до утраты смысла собственно акта.
              Акт сам по себе Натаню не возбуждает.
              Все девушки кислофака мечтают о замужестве.
              Итак, я выбрал филологический. Здесь девушки мечтают об эмиграции. Отношения с соотечественниками создают и прекращают по мере и степени темперамента.
              Но нравится мне Натаня.
              Поэтому мне не хотелось бы, чтобы она когда-нибудь прочитала эти строки. Мне кажется, она расстроится. Кроме того, я боюсь мести.
              Когда мне было пятнадцать лет, я целовался с девушкой из ПТУ. У нас это называлось "гулять". Одноклассник Э., раскрыв мне душу в самых чистых выражениях, каким его научила жизнь, попросил уступить ему возможность завязать с этой девушкой настоящие, большие отношения. Я, польщенный тем, что не бьют сразу, охотно согласился. Назвал зачем-то и цену - бутылка. Я тогда почти не пил.
              Через неделю-другую меня начали бить. Били в туалетах, на том этаже. До уроков, на переменах и после. В мероприятии участвовали почти все ученики параллели. Иногда, видимо, уставали и били слабее и не так долго. Я вытерпел четыре дня. Лицо старались не задевать, но все-таки пришлось что-то соврать маме про джемпер: нос мне тогда сломали дважды. На пятый день я не пошел в школу. А на двенадцатый, когда я все-таки пришел на уроки, меня уже не тронули. И больше про этот случай никто не вспоминал.
              Когда я сам недавно вспомнил о нем, мне пришла в голову мысль написать Лене Медведь и попросить составить по возможности полный список так называемых "пацанских понятий". Вспоминая рассказы Лены о детстве на районе и ее веселый нрав, я распалялся все больше: грезилась толстющая бандероль с многостраничным каталогом лазерной печати, собственноручно набранным Леной и снабженным алфавитным указателем.
              О, бандероли от Лены Медведь!
              Они приходили всегда весной, и прогулка на почту случалась чудесным апрельским днем (лучше - до обеда), когда в ушах звенит от птичьего гомона, рычания машин и детских криков, а пуще всего - от весеннего воздуха, мечущего запахи нагретых проталин и грязного снега. А на почте пахло сургучом и газетами, и девушка за прилавком была моложе ровно настолько, чтобы казаться самому себе прекрасным незнакомцем, приехавшим из огневой столицы написать книгу стихов или сыграть роль в самом новом фильме о старой России.

              Бело-голубые троллейбусы.

              А за обедом можно было разорвать мятый коричневый конверт и найти там томик переводов Райт-Ковалевой, или книгу про молодость на листочках, или подарок какой. И картинку с лесом и соснами, и письмо.
              Но на этот раз, видимо, Лена была занята.
              Она работает на минском телевидении.
              Вот ее письмо целиком:
              "Привет!
              Условности этой среды (подростково-приблатненной) можно условно поделить на две категории: так назыв. условности чести и суеверия, причем и те, и даже другие зачастую мотивируются однообразно - словом "в падлу". К суевериям можно отнести запрет ходить под веревками (а также наступать на канализационные люки). Собственно же в падлу:
              пить воду из-под крана (у крана в рот берешь)
              пацану, мужику - вмешиваться, когда бабы дерутся или просто разбираются
              целоваться с бабой, которая в рот брала (докуривать, доедать, допивать после нее)
              нельзя пацана, мужика на хуй посылать
              нельзя давать прикуривать, между указательным и средним пальцем держа сигарету, т.к. это означает хуй
              также в падлу, если просят закурить, после сигареты подносить еще и спичку
      ".
              Этого, конечно, слишком мало.
              Даже если прибавить услышанные когда-то речения: "колбаса на хуй похожа, сыр пиздятиной воняет" и "ты зачем усы отрастил - за бакланку ответишь".
              Поэтому я беру собрания Забылина и внимательно просматриваю раздел суеверий (кстати, закладкой мне служит карточка из Горьковки с таким вот названием: "Частичная отмена приговора - один из рациональных способов исправления судебных ошибок. Пашкевич П.Ф.").
              Итак, Забылин. "Зеркало держать в комнате грех, по уверению староверов, потому что оно дано дьяволом".
              "В народе есть поверье, что несчастному ни в чем, как самому не спорится, так равно и он в постороннем семействе водворяет несчастие. Несмотря на сострадание к бедственному положению суеверные удаляют его от себя, а между тем причиняют сами ославленному несчастие".
              И наконец, "забыть гробовую крышку в том доме, откуда вынесли покойника, значит - быть в том доме другому покойнику в скором времени".
              Но даже у Забылина мне не удалось отыскать возможных последствий для действия: "наступить на еловую ветку из оставшихся после выноса гроба".

              3

              Впрочем, речь шла о сексе.
              Мой пол для Натани - мой скелет в шкафу.
              Она думает, что я хочу его показать, и знает, что я думаю, что она хочет его видеть. Но она не уверена, что хочет его видеть, потому что она хочет замуж и не хочет остаться незамужней. Иногда она не знает, чего хочет.
              Я знаю, что она хочет его видеть, и думаю, что она знает, что я хочу его показать. Но я не уверен, что хочу его показывать. Иногда я не хочу, чтобы она узнала.
              Узы брака мне безразличны.
              Поскольку наши интересы лежат в разных плоскостях, они никогда не вступают в противоречия. Поэтому у нас самые дружеские отношения, правда, без намека на оргазм.
              И раз я так долго говорил о сексе, то вот главка из книги Маркела Полевого, которая так и называется -

              СЕКС

              Пол не мыли больше месяца. На засаленных обоях висели обрывки старых коллажей, на оконных стеклах лежали белила. Около батареи проссаный матрац, магнитофон - сломан.
              Ольга вспомнила знакомого старого опиюшника, который год назад не выдержал голода и теперь варил для всего района, откраивая с чужих доз себе на раскумарку. Растворитель он не выпаривал, а выжигал в ванной, по квартире летала копоть, сам хозяин лежал одетый под грязными простынями, среди уже пустых и полных банок. Но Конявин сейчас не торчал, лето кончилось.
              Он встал, чтобы заварить чай, в прорехе на джинсах сверкнули голые ягодицы. Пустая пачка от циклодола, зашуршав, полетела в угол, за ней метнулся котенок.
              - Кыс кыс кыс.
              - Я чего зашла-то, - начала Ольга. - ...ой, ну все. Ты же мимо стакана льешь. Слышишь, что говорю? А чего это ты окна закрасил?
              - Видеть их, блядь, не могу.
              - Ты бы вернул книгу, муж ругается... да, чаек у тебя, конечно... не блюешь? или вообще не блюешь?
              Он упал на матрац и отхлебнул.
              - А я на рынок устроился. Гаражи там крашу.
              Достал из кармана две таблетки и запил.
              Ольга вдруг сообразила, как одуревший Конявин плюхается на матрац, стягивает джинсы и дрочит до истерики, час, другой. А может быть, ему это больше не нужно. Катает себе машинки.
              - А знаешь, Конявин, как ты умрешь? Ты пойдешь в гости, а по дороге увидишь восьмилетнюю девочку, в ситцевом платье. Ты подкрадешься, зажмешь ей рот и начнешь шарить между ног. Тогда сбегутся соседи и родители и измудохают тебя метлами и лопатами. И ты сдохнешь, прямо у них во дворе.
              Он встал, на диване из-под свитера достал книжку Пелевина и отдал Ольге. Пошли к двери.
              - А свитер у тебя в красных пятнах, это кровь, что ли?
              - Нет, краска, я в нем красить хожу.
              Дверь захлопнулась. Он вернулся в комнату, сел на диван, вынул из кармана начатую лафетку и пересчитал. Затем одну проглотил, лег на живот и закрыл глаза...

              Я закрываю глаза.
              Писатель назидает:
              "...утверждал, что переписывать книги от руки - пиздатая духовная практика, и долгие часы проводил за этим занятием, направленным, по его словам, на отработку хуевой кармы..."
              Я открываю глаза. Я устал, даже мат меня только утомляет. Я выключаю телевизор.
              Голос продолжает звучать:
              "…но взамен мне удалось отстранить его бессознательное и объективировать случившееся. Я решил воздержаться от описания многочисленных похабных ужасов..."
              Это телевизор у соседей. Громко настолько, что слышится отчетливо каждое слово - гулко, как катер из-под воды, - настолько, что невозможно выдержать - там, наверху. Наверное, слушают из ванной.
              "Примерно к маю все это прошло. Разумеется, интересно узнать, какие перемены в его духовном мире вызвало пережитое? И тут я должен вместе с вами удивиться тому, что никаких серьезных перемен как будто и не случилось? Мне вспоминается Иванушка Бездомный, отвергнувший с раскаянием путь зла и принявший свободное знание в рамках профессуры. Конечно, Сергей выдержал строгий пост..."
              Я закрываю за собой одну, другую дверь, сажусь на табурет возле холодильника и снова закрываю глаза. На улице ночь. Здесь никогда не бывает тихо: гремят перила, завывает, летит бутылка в трубе мусоропровода. Гремит железная дверь, сыплется стекло. В соседней камере нажаривает польку гармонь-хромка, и хриплый мужской голос выводит поверх грохающего "Э-эх!" хора:
              "Я - крест! (э-эх!) рыцарь Золотой Орды,
              крест! (э-эх!) рыцарь Золотой Орды,
              крест! (э-эх!) рыцарь Золотой Орды,
              и крест свой ношу на себе".

              Когда куплет повторен еще, и еще, и счет пошел уже на четвертый десяток, мне начинает казаться, что поют они совсем другое:
              "Я - крес!(ло!) пидар Золотой Орды,
              крес!(ло!) пидар Золотой Орды,
              крес!(ло!) пидар Золотой Орды,
              и крест свой ношу на спине".

              Тридцать девять. Все.

              По субботам мне приносили сладкое: кашу и запеканку, а отец принес однажды пакет шестиконечных звездочек - пряников, которые невозможно было разгрызть, и я мусолил один целый вечер, при желтом электрическом свете, а за окном не было ничего. Была то есть нормальная чернота с огоньками, и все.
              Одеяло у мамы синее, с красными лампасами. Оно гибкое и подвижное, и потом застывало, как поля шляп - звездой, или крестом, или шинелью с покрытым лицом, а если в ногах лежала грелка, то и ребеночком.

              У нас на кухне нет занавесок.

              На экране - капитан Климов.
              "...резка "только что вернулся с кладбища и крайне подивился наглости живых". Далее карандашом написан в столбик и отмечен крестиками, видимо, отрывок из псалма: "Я знаю только, что Он один совершенно спокоен, шляется повсюду и вообще, линчевать Его мало!".
              Рядом с картинкой, на которой один мужик тащит другого на закорках, следующий текст: "Отец знает - ему об этом сказали астрологи, - что его сыну угрожает опасность стать Буддой - человеком, который спасет род людской, если сможет познать четыре вещи: старость, болезнь, смерть и аскетизм. Он заточает своего сына во дворец, дарит ему гарем; число женщин я не назову... Впрочем, отчего же не назвать: их было восемьдесят четыре тысячи".
              Под газетным заголовком "Русский с японцем не встретились. А жаль". - следующие записи.
              "Проснувшись окна занавесь
              Пока в окно не вышел весь
              Аминь"
              "Что означает слово "йога"?
              Это слово мы произносим, когда говорим "иго"".
              "очень трудно искать пятый угол
              особенно в круглой комнате
              да еще если она вертится"

              Фотография Шварценеггера, затем следует текст: "В каком-то индийском городе один купец приказывает вырезать из сандалового дерева шарик. Он кладет его на очень высокую намыленную палку бамбукового тростника. И говорит, что отдаст сандаловый шарик тому, кто сможет его достать. Приходят несколько неблаговерных проповедников, которые тщетно пытаются это сделать. Они хотят подкупить купца, чтобы тот сказал, будто им все-таки удалось достать шарик. Купец отказывается, и тогда к нему приходит младший ученик Будды..."
              Крупным планом - студия. В ней все те же: красивая русская девушка, писатель Маркел Полевой; затем почему-то - Владимир Шинкарев, Владимир Молчанов и журналист Дубровская. Все внимательно слушают капитана, читающего сквозь очки, как у Горбачева, по лохматому протоколу 2. У него мокрые лысина и нос 3.
              "...резки, видимо, из брошюры: "Каждую секунду рождается на земле человек. Каждую секунду приветствует землю новое существо, которое, быть может, наделено гениальностью и будет сеять вокруг доброе, прекрасное 4..."
              "...мографическая статистика приводит интересные данные. Оказывается, в некоторых странах в связи с высокой смертностью женщин мужской "перевес" весьма значителен. В Китае, например, мужчин примерно..." 5
              "После фотографии "Покровительница рожениц богиня Тауэрт в виде самки гиппопотама" следуют выписки из книг: "Конечно, для этого требуется определенная сноровка. Нельзя же просто появиться. Надо сразу начать двигаться: голова слегка наклонена, плечи чуть сгорблены, в глазах бессмыслица. Тогда тебя никто не заметит". "Не забывай: полная темнота наступает как раз перед тем, как тебя поимеют". "Если угодно, вы становитесь мертвецами, прожив свою жизнь, но проживаете вы ее умирая; смерть, разумеется, несравненно сильнее поражает умирающего, нежели мертвого, гораздо острей и глубже". "Сколько бы вы ни жили, вам не сократить..." 6 "...где бы ни окончилась ваша жизнь, тут ей и конец". "Параноик мыслит раз и навсегда установленными постулатами. Его мысли и представления невозможно поколебать. Они управляют жизнью больного. Все события, всех лиц, с которыми он сталкивался, все случайные замечания и услышанные разговоры больной включает в свою систему мышления. Он убежден, что окружающий мир преследует его, стремится нанести ему вред, что сам он - лицо исключительной важности и способностей, и против него направлены исключительные умы и действия. Чтобы защитить себя, параноик пускается на самые невероятные шаги. Он часто переезжает с места на место, и когда наступает самая опасная для окружающих фаза болезни, способен даже стать" - текст обрывается, следует не поддающийся идентификации рисунок".
              Все - Владимир Шинкарев, Владимир Молчанов и журналист Дубровская, писатель и русская девушка, - по очереди смотрят рисунок, скопированный протоколистом; капитан между тем продолжает:
              "Крестиками отмечен еще один псалом: "Не делай сегодня того, что можно. Делай завтра то, что сегодня. Если можно, но очень не хочется, откладывай". Запись от десятого марта девяносто второго года: "А ты попробуй относиться к другим так же, как к себе, да еще ко всем одинаково - точно охуеешь. А у них это в программе", и далее опять фотография Шварценеггера. Запись от первого апреля девяносто второго года: "Размышлял о кайфовых отмазках", и далее - фотография Шварценеггера. Запись, сделанная за месяц до... 7"
              Говорит Молчанов: "Друзья, мы сегодня еще не готовы квалифицировать случившееся как ... 8 Может быть, до решения компетентной комиссии было бы уместнее пользоваться дефиницией "происшествие", как вы считаете, Ольга?" - "Я думаю, да", - соглашается Дубровская.
              "Запись, сделанная за месяц до происшествия", - продолжает капитан, - "сохранилась лишь частично: "Что важная... неожиданно появляется... сказе в связи с Брежневым, который не имеет к Зеленой Коробочке вообще никакого отношения. Впрочем, мы слишком увлеклись примером, призванным всего лишь показать, что возникающие в нашем сознании смысловые связи часто неуловимы для нас самих... что-то случилось... зимой холодно... скоро каждый сможет записать и отпечатать дома пластинку или книжку, но у меломанов будут только сидюки... я пишу очень хуевую рукописную книгу..."".

              4

              Половина первого. Не удивляют вас затянувшиеся молчановские посиделки? На моей памяти это первый случай, когда и до, и после его гости имеют в качестве предмета нечто нерасчленимое, да еще явно слишком серьезное для субботнего вечера. И потом, предположим, новости я пропустил, сходив на кухню и обратно, но почему так редки рекламные блоки? Впрочем, вот как раз: "Подружитесь с ИнтраПси и считайте благодати. Осины в Лондоне не дрожат. Знахарь с Байкала Татьяна Байкальская", а вот и премьера клипа:
              А ты опять ошиба-а-ешься,
              ты говоришь, что я очень стра-ашная;
              Дай ей музыку,
              дай ей музыку,
              дай ей музыку,
              музыку как музыку,
      -
              на певице черный с желтым костюм, на улице юго-восточный ветер, на часах в студии ноль часов сорок одна минута как минута, и мы продолжаем наш разговор в непривычное для нас время, говорит Владимир Молчанов, имея в виду интересно, что? Время как раз обычное, это разговор у вас какой-то ненормальный. То есть как суббота? В субботу, извините, вы только начали, а сейчас, слава богу, воскресенье уже почти час.
              В пятницу утром...
              "В пятницу утром, шесть лет назад с небольшим, в октябре, - говорит Молчанов, - когда Москва..."
              ...я поехал в институт, было три пары, потом поел, сидел на диване... часа два? или больше?
              Отец принес мне "Известия", свежий номер, и на первой полосе была большая фотография - инвалиды в колясках, и рядом - милиционеры, это было на День милиции, в воскресенье; и я немного успокоился и все грыз пряник, а на последней полосе нашел маленькую заметку на день Св. Параскевы Пятницы и никак не мог понять - отчего пятница, когда воскресенье, а потом еще раз перечитал заметку, и все понял, это - Параскева; и все было по-прежнему.
              А что я делал в субботу? Вечером, как всегда, включил "До и после", а вот до того? Куда пропал целый день?
              Или нет, наоборот. Откуда взялась еще одна суббота, если Молчанов не врет?
              Получается, что пропало даже два дня, моя суббота и молчановская, потому что сегодня уже воскресенье. Или нет?
              Все просто. Сегодня воскресенье, и я смотрю "До и после" в записи. Тогда пропала только одна суббота, моя, она же молчановская, которая была вчера. Даже не пропала, а так, забыл, и все. Мало ли что можно забыть. Забыл же я о той тетради в шкафу.
              А Вы не забыли?
              Вообще-то это книга. С картинками. Кто писал, не знаю, откуда взял - не помню. Что, Климов, съел? У тебя в протоколе ее небось нет.
              Климов: "...резки: "имжу умны... читать и пр... писать... много разных веще... хочу быть умным как други... они сделают умными всех на свете"".
              Да-да, как же, у меня такое тоже есть: "кхе-кххххе... мсмхр... интересно, как генерал стенографирует мои сморкания..." 9. Будь счастлив, пинкертон! спокойно, Дубровская! я утверждаю это, основываясь на собственном опыте. Два года назад, можно сказать, я стал инвалидом; фенотиазин ослабляет шизофренические делюзии, метамфетамин - таламитный стимулятор, что там еще? Ах, да: этот комплекс рассчитан на мой неполноценный позвоночник. Не стреляйте, я у мамы один.
              Кто выебал черного пуделя в рассказе "Фильмы Фассбиндера"? Что-о? А ты это видел? Ну вот и не пизди. Лучше ответь, отчего застрелился Симор Гласс. Не знаешь? А я - знаю!
              Тебе крышка, дружок, и другая, деревянная, тебе не понадобится.
              Застрелился джигит в коридоре, потом второй. Первый-второй всю ночь. Мама проснулась в пять, бледная, в рубашке: "Ну что, сынок, щелочить пора?" - "Не знаю, мама" - на этот день ты второй. Впрочем, если захочешь, первый. Они положили на подоконник кожуру от апельсина и сардельку в харчо. "Сынок, хочешь супа с дымком, от дяди Гены?" - помер теперь дядя Гена, и дядя Саша помер, рак. У тети Клавы тоже рак. Но она жива, слава Богу.
              Бабушка умерла от рака шесть с половиной лет назад. Тогда-то и поставили мне в комнату этот холодильник, прямо под зеркало. Я в сопли изгадил пластмассовые детали, положив в камеру бутыль с ангидридом. Вы смотрели шоу Угольникова с Райкиным? "Константин, вы были сегодня у себя дома? - Нет, еще не был. - А вот я сегодня побывал у вас дома, и вот что я захватил оттуда" - Угольников ставит на стол литровый флакон духов. Об-ба-на!
              Сынок, хочешь супа с дымком от дяди Гены? за окном труба ТЭЦ, дым занял половину неба, в остальной половине самолетик пролетел, потом еще пролетел, получился крестик. Крестик получился из следов, самолетики были реактивные. Ты теперь со сна, сынок, дай-ка я тебя переверну. Подумай, какую книгу заказать отцу.
              Человек может за свою жизнь потерять два паспорта. Если он теряет третий, у него отбирают фамилию и год рождения. Отец принес книжку "Сердца трех", я ее сначала называл "Три сердца". У книжки красная обложка и на форзаце приклеена фотография Джека Лондона. Голубая обложка у книжки Зощенко, крымские яблочки прислала тетя Клава, уборщица говорит с непонятным акцентом, но утром как будто начиналась Казань. Ребенок должен как можно раньше выучить узловые станции, поэтому с ним играют в города и в настольную игру с кубиками и картой. Потом он всю жизнь помнит маршруты Абакан - Тайшет и Анадырь - Дудинка, но думает, что эту дорогу строил граф Клейнмихель, душенька. Соседи называют его "мы с Ванечкой", а Света Пронькина не хочет выходить за него замуж.
              Черная обложка у Библии. Если ее открыть, то окажется, что это Толстой. Или Достоевский? У Бога лицо, как в спектакле Сергея Образцова, он читает сквозь очки черную книгу и носит черные спортивные штаны. Если примерить его очки, то окажется, что они без диоптрий. У книжечки с псалмом "Живый в помощи" обложка тоже голубая. Я зажимаю ее в кулаке, длинный светлый коридор, на стене фреска - мальчик в скафандре машет рукой. Гагарин держит на руках белого голубя, сбоку ручкой приписано "Не поехали".

              Титр ненадолго: "Тот свет отменяется".
              Журналист Дубровская держит конверт с пришпиленными к нему листиками: "Вот уже четвертый год пишет Семен Ионович Трембак подобные письма во все мыслимые и немыслимые инстанции, в том числе и на Владимирское телевидение, где я работаю. Ни одно должностное лицо, повторяю, ни одно, до сих пор не откликнулось и не приняло необходимые меры, чтобы помочь этому человеку.
              "Произошло это, - пишет Семен Ионович, - когда я находился в больнице Красного Креста по поводу обострения болезни Бехтерева. Вместе со мной в палате № 12 была только моя мама, которая ухаживала за мной. Описанное - только один частный случай того террора, которому подверглась моя психика.
              К вечеру этого дня я уже не сомневался в том, что я заживо похоронен в больнице, и что бы со мной ни произошло, все будет списано на мой недуг. Моя мама, видимо, находилась на стороне преследователей, будучи одновременно их жертвой - как мне пояснили, некоторые ее привилегии...""
              Ого! Семен Ионович! Вы не читали Ивлина Во?
              " "Я читал в ее лице ненависть и презрение; я научился распознавать символику бытовых разговоров и продуктовых передач, видеть в открытой форточке пожелание скорой смерти, а в предложенном яблоке - угрозу оторвать яйца или выколоть глаз...""
              И эту похабщину вы рассылаете по инстанциям? Семен Ионович, вы же, видимо, интеллигентный человек! разве так можно?
              Дубровская продолжает читать: ""Обучение подкреплялось голосами за дверью, которые, издеваясь, подсказывали верную линию поведения. Я был до того запуган, что старался идти у них на поводу во всем, чтобы только избежать отвратительных обвинений в вампиризме, людоедстве и педерастии...""
              А не говорили вам, Семен Ионович, голоса за дверью, что вы, к примеру, царь Эдип? почему вы ничего не пишете о вашем папе, Ионе Трембаке? где был этот, должно быть, почтенный парикмахер, лишь единожды уволенный за прогул из вглухую жидофобского банно-прачечного комбината, где он был, когда вы читали в лице мадам Трембак ненависть и презрение? неужели в могиле?
              Мой отец терял вместе бодрость и детали костюма, черную рубашку сменила голубая (а "Ессентуки" вытеснила из меню "Владимирская"), в ушах появились ватные тампоны, а однажды он переоделся в синий трикотаж и сказал сам себе: "Моя рабочая одежда". "Прости", - сказал он матери, и еще: "Это - знак". Каждый вечер он забывал у нас свою трость. "Если посмотреть на лампочку, - сказал он мне, - через кулак, то можно увидеть волосок".
              Тяжелая стальная дверь. "Да откройте же, там мою жену ебут!"
              "...меня там в жопу ебут!"
              А вы говорите - "и педерастии"...
              Дубровская: ""Доведенный до отчаяния, - пишет Семен Ионович, - я помянул бога, и тут же услышал хохот за стеной, а затем что-то взорвалось внутри, и я полминуты падал, а когда упал, то услышал церковное пение. И голоса, решавшие, что будет с моей душой. Сам Бог пощелкал счетами и ушел, говоря: "Ну, я пойду, посчитаю там что к чему, а вы за ним присмотрите". Прежняя служба сменилась баптистским гимном, но я возмутился переменой и, настаивая на своем православии, потребовал ее возвращения. Однако вместо того я услыхал пение хасидов. Я опять взмолился и, под звуки турецкой эстрады, был переведен к мусульманам, а когда и оттуда в страхе бежал, то услышал кабацкий ритм, звон посуды и понял, что я уже в аду.
              - Ну вот, Трембак, ты от всего отказался. Теперь ты останешься здесь.
              - Прекратите терроризировать меня мистикой. Объясните толком, что происходит.
              Музыка смолкла.
              - Смотрите на него! Мы стараемся, мистику ему устраиваем, а он помереть по-людски не может. Лежи тогда так. Все, тот свет отменяется".
              "Я снова очутился, - рассказывает Семен Ионович, - в своей палате. Рядом храпела мама. По стенке ползала муха, и я ясно понял, что это единственный мой союзник. Я мог управлять ее движениями. Она спустилась к самой койке, но я отвел ее взглядом на метр вверх, где она исчезла. На рассвете я заснул"."
              Лишь только Дубровская смолкла, "Как можно скорее, - вмешивается наконец в разговор Владимир Шинкарев, - похоронить по православному обряду". "Да, да", - кивает красивая девушка. Капитан Климов сурово смотрит в камеру, обещая крупные неприятности тем бюрократам, которые препятствуют похоронам Трембака по православному обряду. "Вы слышите нас, господин Шамов? немедленно посодействуйте похоронам Трембака по православному обряду", - ставит последнюю точку Молчанов. "Надеюсь, вы понимаете, - продолжает Дубровская, - что не случайно сегодня письмо со мной. Не только возможность обратиться к столь крупной аудитории, но и непосредственное касательство, которое это письмо имеет до нашей сегодняшней темы, вынудили меня зачитать его целиком. Пусть это будет своеобразным прологом к тому главному, ради чего сегодня я здесь, к моей несомненной журналистской удаче..." "Вы имеете, - говорит Молчанов, - в виду ваше интервью..." "Я имею в виду интервью, которое мне посчастливилось взять у главного героя передачи, применяя метод включенного наблюдения..." "Необычность проделанного Ольгой состоит еще и в том, что она смело применяла такой старый и вместе с тем такой новый для наших дней метод включенного наблюдения..." "Я сразу почувствовала особенную теплоту в отношении ко мне, стали кормить, звать к себе на ночлег..." "Доверие было основным условием обретения Ольгой достоверных фактов и их истолкования..."
              "...значит, план операции будет такой: при пересечении противником границы мы подходим, окружаем его... стоп! достаточно". Черная бородка, хор из чертенят... щелкнул диктофон. "Катя" на резиновой перчатке, горячее письмо, веревка скользит по горлу... зашипела лента, потом ничего не было.

              5

              Потом чернели стекла под намордниками. Полотенце с лица - "Этот?" - полотенце на лицо. Первое слово дороже второго, пошел обратно, дурак! На этой половине больше людей, одна, совсем старая, умирает, ее увозят. Входит мама: "Сынок, ну что же ты делаешь!", затем - винегрет. Затем другого рвет, красный крест; пол под ним липкий от крови. Вносят холодильник. "Ну, о чем нам еще поговорить? Ага, вот: ты знаешь, что Ельцин - еврей?.. а вам, милочка, здесь вообще нельзя находиться", и неожиданно черные прямоугольники начинают синеть.
              "...утро, - диктофон на столе, шестеро вокруг молча слушают, - уже отдохнули после второй дозы. Разговариваем. Машка старое напомнит, а Джо добавит. Вышло у нас интересно: мальчик повсюду примазывается, деликатных слов не понимает, и так он, я то есть, всех заебал, оказывается, за эти годы, и ничем не помочь.
              - Мне вот, - Машка говорит, - мне Андрей нравится. Тот хоть понимает, что мудак, и молчит, знает, что хвастать тут нечем.
              - Ладно, - говорит Джо, - ладно. Что ты об Андрее знаешь.
              - Значит, если у мужа писька не стоит, его убить надо?.. Или что, это меня нипочем не выпроводить? несет вас черт в Москву... самородков!
              Расплакалась. Ушла в коридор.
              - А вот это действительно плохо.
              Что делать? прощаться поздно, и сказать нечего. Сказал: "Ладно, послушаю вас еще, мне полезно". Джо говорит:
              - Бесполезно.
              Встал и присел, ноги ослабели за ночь.
              Джо молчит.
              Поднялся, одну руку за гильзами протянул, другую - к мешочку. Сел. Сидит, набивает. Закурил и сказал, на самоделки свои глядя:
              - Как опуститься может человек!
              Тут меня проняло. Вижу, так и будет он дураком прикидываться, а дурак-то на поверку выхожу я.
              Ушел я.
              Уйти-то ушел, а куда уйдешь? Последняя электричка ушла. И люди на вокзале. Ладно, свет клином не сошелся, поехал еще к знакомым, упросил пустить на ночь, все подъебки по боку... На рассвете - бегом, на первую электричку..."

              Москва - Петушки - Владимир. Остановки по всем пунктам. Вон, пьяница едет. В отпуск... шестичасовой. Эй, пьяница, много сникерсов продал? А хуй у него вонючий, грязный... уходит. Ничего, на другой остановке поймаем.
              Сосед смачно загоняет гвозди в новый косяк. Светлое дерево. "Как дела?" - улыбка в пол-лица, глаза растопырены в другую половину, спереди красная шишка носа. Зеркало в коридоре закрыто, зеркало в комнате в точечках от мух. Среди точек худое лицо с трехдневной щетиной. От холодильника воняет, тело тихонько ноет и чешется... спать. Нет, сначала есть рыбу и лежать в воде. Мама, все нормально... есть рыбу. Ну что я сделал?! "Оставь его в покое. Сынок, кран чуть-чуть не докручивай, его очень легко сорвать"... лежать в воде.
              ...спать и видеть сон, в котором патруль тормозит тебя красным фонариком. У педиков вечеринка в ДК тракторного завода. Сбежав, попал на собственную свадьбу. Собрались все, кто был прежде. Залезли в грузовик и поехали. В кабине невеста, белее белого, я никогда не видел ее лица. Они только что вошли в вагон, еще можно выйти через следующий. Дверь тамбура - поздно, красный луч в глаза. "Мама?!" "Что, сынок, щелочить пора? Дай-ка я тебя переверну". Это уже в третий раз за ночь. Теперь можно спать до утра.
              ...спать? Ни фига, я вырубился всего на couple минут. Без десяти два. Шестеро по-прежнему молчат вокруг диктофона:
              "...на следующий день Клаус пришел. Долг, говорит, принес. И два пакетика китайской лапши. Мать капусту рубит..."
              "...а кто это у нас на стене вроде таракана, только жопа жирнее?" Письмо на маленьких нумерованных листочках от девушки по имени Шум Дождя. Клаус говорит, что это его сестра. Она живет в Николаеве, учится в торговом техникуме. "Синтетическая водоплавка... на моем теле будут изучат факторы обледенения... гневно протяну руку к батарее..." Бежит струйка, бьется о раковину, пять, десять минут. "Сынок, тебе писать не пора?" Это терапевтическая процедура. "Что, сынок, больше не хочешь слушать шум дождя?"
              "Что, сынок, под батарею небось не полезешь?" Вода бежит, по капле унося жизни. Ночью мама вскроет вену и выставит стакан крови за дверь. Днем - гимнастика: руки в стороны, руки вперед, руки вверх, руки вперед. Впереди - окно. Дым в полнеба, в остальной половине самолетик пролетел, потом еще пролетел, получился крестик. "У нас таким руки к батарее привязывали".
              А хотите, мы с Вами еще книжек почитаем? Ух, какие есть интересные! перелистываю, открываю нужную главу, и вот: "Ни самому себе, ни отечеству, ни своим близким не может быть он ни в чем полезен, ибо не искушен в самых обыкновенных делах и слишком далек от общепринятых мнений и всеми соблюдаемых обычаев". Тогда я снимаю с полки другую и, перевернув несколько страниц, нахожу: "Его заточение в животном бессознательном подтверждается случаем, когда его голова застряла внутри черепа лося, а следующий эпизод показывает, как он вышел из этого положения - засунув голову сокола себе в прямую кишку". Путешествие не кончается!
              Шуршит лента: "... то есть не в бровь, а в глаз! И так весь вечер. А чтобы мало не показалось, по телевизору "Санта-Барбара".
              Вдруг говорит: "А знаешь, Серж, мы Джо звонили". Так, думаю. И Джо он знает.
              Стемнело - положил ему матрац. Клаус, спрашиваю, где ты работаешь? Спи, утром покажу.
              Курил, а когда невмоготу стало, к окну подошел".

              Чисто поле - это крыши, а под крышами дома. Ниже крыш машины рыщут, выше крыш висит туман. За туманом, за забором, за последней проходной я нашел сегодня город, валеный и шерстяной. Город дымный, город зимний, с кошкою и леденцом, с бакалеей в магазине, с малосольным огурцом. Октябрячьи губы слепы, теплый запах рук и ног; водка, снег, кусочки крепа, ветки, хвоя и венок.
              Продавали дом. Съехались все двенадцать детей бабушки, даже Васенька, немой после инсульта. "Тетя Клава, вы уж присмотрите, чтобы маму не обидели. - Что ты, она ж у нас за главного. Люся! заботится, ха-ха! - Ха-ха, все правильно, сынок, о хозяйстве думать надо. Не холодно тебе? давай ноги укрою. Клава, а женщина эта, Ирина, не покупатель... - Это какая, которая торгует? - Да, вот та, что рожью на рынке торгует, сынок, не жарко тебе? сними одеяло с ног. У нее, видно, денег не хватает, вот и кобенится... Гена, ты как же прошел? - Не спит? здрасте. Да я смотрю, там халат чей-то висит, я одел да пошел, меня и не спросил никто. Вот - булка свежая, вот - сосиска вареная, яйца да картошка пюре, вот - компот сливовый, а чеснок я забыл. Курит он? - Так, балуется иногда. - Ну, тогда вот еще "Примы" пачка. И леденцов пососать. Тебе-то принести чего? - Да полно, мне Вася все носит. Сынок, не холодно тебе? - Ну ладно, пойду я. Клава, тебя там внизу Саша ждет. - И я пойду. Жарко у вас очень, батареи огненные. - Слесарь вчера приходил".
              ...разводные ключи, большая жизнь, спиртовая вонь. "Как выходной, так температура". "А у меня-то когда выходной будет?.. А, понял: завтра-послезавтра!" Удар ногой, падает стул, дверь распахивается: "Вопросы есть?" Мама вскакивает с кровати: "Нет, нет". "Завтра утром повезем".

              "...и легковушка внизу. И холодно очень: весь день в одеяло кутался. Пошел на кухню. Смотрю, к подъезду подъезжает. Мать вышла, обняла меня.
              Вернулся к себе, зажег свет. Клаус поссать вышел... я сейчас слова одни вспомнил, не знаю, где слышал: "прыгай, я подтолкну". Ты не знаешь?.. не помнишь? Ну вот: "прыгай, я подтолкну". Я и прыгнул".
              Ну, Дубровская! Ну, акула пера! С пылу, с жару - у тебя и видеоряд под это имеется! Сами, поди, снимали, одного джина на пол-лимона ушло, и веревочка пригодилась: вон Ирку Козлову в кусты волокут. Ах, Александр Исаевич, Александр Исаевич, какая помойка, какие апсиды, какое кресло гинекологическое. За одно тебе, Дубровская,. спасибо: бабу пожалела. Смотрели бы сейчас на ее сопли, а так, под твое кино, может, мальчишки ее вывести догадаются.
              А вам, молодой человек, я вижу, было легко. Взял и прыгнул. Меня, например, долго учили, как надо: лечь на спину, одну ногу опереть на ступню, разноименной рукой взяться за край на уровне попы. Другой рукой, поверх груди, взяться за край же на уровне плеча, затем резкий рывок обеими руками.
              "Мама, мама!.. Тетя Клава! - Боже, какое блядство!" Шоколадные конфеты "Балет", коридорная выкликает: "Прима, прима!", если сломать себе ногу, скидка будет. Затем резкий рывок обеими руками, отец кидается подхватить, попа гулко стукает об пол. "Сынок, ну зачем же ты это сделал!" Вечером приносят веревку: так, так и так - ладони рубят воздух по линиям розы ветров. Скидки не будет, они пошутили.
              Через полчаса все готово: ячейки не очень мелкие - свободно пропускают руку. "Знаешь примету? кто сможет высунуть голову через решетку - скоро откинется".

              "...а Андрей говорит: "Нет, своим ощущениям нужно доверять".
              Очень верно подмечено, между прочим. Я, например, ежели чувствовал, что у меня после третьей затяжки очко леденеет, то четвертой уже не делал... нет, я вижу, Вы опять хотите книжку почитать. "Он настолько бессознателен по отношению к самому себе, что его тело не является единым целым: две его руки бьются одна с другой. Он отделяет от себя свой задний проход и поручает ему специальное задание. Даже его пол, несмотря на фаллические признаки, не определен: он может стать женщиной и выносить ребенка. Из своего пениса он создает всякого рода полезные растения..." ...уф-ф. Один мой знакомый намедни опубликовал в авторской рубрике чужую статью. Ужасаюсь, сознавая теперь, до какой степени это несложно. Не опубликовать, разумеется, а выдавать чужое за свое.
              Между прочим, одна знакомая семья называла свой самый уродливый кактус "хуй Владимирского".

              "...больно было ужасно..."
              ...ой, сыночек, что же ты наделал; ой, сынок, а у нас на работе такая кошечка есть: раз, раз и раз (руки часто-часто шинкуют лоб, щеки, губы, отхватывают уши, надвое рассекают нос), здесь черненькая, здесь рыженькая, здесь белое все, здесь...
              "Оксана, это на мойку!" На бельевой веревке развешены...
              "...да еще Клаус подошел: "Серж, ты им скажи, что сам прыгнул". А в больнице мне сразу..."
              Да, я помню. "Что, вправлять будете? - Да нет, промывать".
              "... и точно, подходит ко мне и режет рядом с сердцем".
              ...на бельевой веревке развешены муляжи: пластиковое сердце, пластиковая ступня, кисть, почка. Это аукцион: врачи в жилетках и чистых халатах.
              "На кухню! на мойку!"
              "... и еще я расслышал: "Но кровушка пойдет всем на потеху".

              6

              Премьера клипа. Чернобородый еврей; отец застывает в полушаге от кресла. Черное-желтое-черное: ритм и припев
              В тиши - глуши,
              тиши - глуши
              соловьем пляши,
              соловьем пляши!

              Так много-много раз. Затем звучит завораживающий голос Мастера: "Запускаю генератор удачи..." И вы знаете, что беды и невзгоды остались в прошлом. "Абсолютная защита окружает вас..." И вы знаете, что ни порча, ни сглаз, ни гипноз более не смогут повредить вам. Низкий, слегка вибрирующий голос ввинчивается в каждый нерв, беседы и сеансы Мастера проходят в ДК "Выборгский".
              Затем студия, ушли Шинкарев и русская девушка, Молчанов говорит.
              "Он был парализован до плеч. Ему объяснили, что это больница скорой помощи, и опять поставили капельницу с мочой. Около койки торчали оборванные провода розетки. Сергей очень удивился, увидев мать. Мать молчала, давала напиться на выбор красным или черным. Сергей пил черный. Мать была рядом".
              ...Господи, неужели? Они разорвали все обязательства и открыли врата в детский зеленый сад? По мальчику вьется почти прозрачный синий шелк, розовая материнская грудь, цветут каштановые волосы... Три глотка ворона. "С каждым глотком выпадает по одному гвоздю, и освободившись, ворон улетает. Узнав это, принцесса очень испугалась..." Первый глоток подогретого детского молочка сладок, как вчерашний пряник. Я наклоняюсь за вторым. Розоватый блик, соль на губах, губы матери все жестче. Древняя, затхлая гниль из кружки, зеленое с черным отливом.
              Все долги в силе. Трудно самому оторвать тестикулы, ткнуть термометром в глаз. Разгрызть его? Мать выхватывает градусник. "Идиот, ты что же, стекла наесться хочешь?"
              "...то, что приходилось пить из хоботка поильника, как и то, что в его жопу лазил палец..."
              Кому в наши дни придет в голову вкладывать толику бытийного смысла в селекцию с комбинацией? Процедура пересечения границ семиотических комплексов упростилась до неприличия: "Молодой человек, короче! Бобик, поди дам чего. Где хорек, где? куда ты, падла?". Верните Берлинскую стену, не пытайтесь меня надуть, по мальчику вьется, из рюмочки льется, кандала смеется. Десять лет назад Света проглотила ртутный шарик термометра. У всех русских имеется генная защита против СПИДа. "Спит? - Да вроде нет. Сынок, тебе не жарко?"
              "...ингалятор с мочой он воспринимал как эвфемизм..."
              Я же говорю - ему было легко. "Ну что, Конявин, подмышку берешь? - Я ни у кого ничего не беру. - А что, дают?" А меня уже шесть лет никто и ни о чем не спрашивает, а только смотрят в глаза, как будто знают обо мне что-то, что я во сне видел, да забыл. "Эх, вы, панки-панки..." Кто - "панки"? Вы меня в это дело не впутывайте! Шрамы? Какие шрамы? На груди шрамы?
              От капельницы - шрамы!
              Ваш спаниель, Оксаночка, неверно ориентирован сексуально. Вчера, когда я отдыхал на этом матрасике, он пытался меня изнасиловать.
              Кто сказал "чует жопа, чье мясо съела"?
              Черный пудель, это ты сказал?!
              "Сынок, тебе писать не пора?" На член надевается банка. Мама ночью боится выйти в туалет и писает верхом на литровой банке, я боюсь писать в стерильную.
              "...как и красный платок на голове, могли быть истолкованы..."
              На экране - видео. Брусничный шарф скользит по снегу. Серые деревянные хозблоки. Серое небо, крупные хлопья в объектив, над далеким-далеким полем высятся две трубы, одна - маленькая - труба с крестом на макушке торчит из засыпанной снегом крыши сарая. Неожиданно камера проваливается под снег и движется вдоль стены семиэтажного здания. На первом этаже - магазин "Интим".
              "...в новой палате к нему отнеслись сочувственно, но не упускали случая подъебнуть. К соседу, у которого яйца не помещались в умывальник, забиралась в кровать баба без передних зубов..."
              Шоссе перед магазином "Интим". Горы коричневого снега, рельефы от протекторов, ледяной тротуар - весь в еловом лапнике. Шоссе, тоже в хвойных ветках, жигули, троллейбусы, грузовики, мотоциклы, топочут сквозь снег, по снегу.
              "...Соседи иронично называли себя "покойниками", к ним приходили жены в лисьих шубах и пятиклассники в кожаных куртках (один мальчик помог маме Сергея завернуть на его кровати какой-то болт). Пахло мочой и табаком, мать ходила в черных штанах и помахивала руками. А Сергей все надеялся..."
              "...а голоса всякие я и дома слышал, еще в марте, помню, сосед все кричал: "Иди в окно! иди в окно!" Да уж больно жить захотелось. Врачи говорят, еще можно надеяться..."
              Можно, чувачок. Врачи не соврали. Надеяться, есть рыбу, лежать в воде... спать.

              7

              Писать больше некому. Полминуты назад я дотянулся ногами до подлокотника потертого хозяйкиного дивана, перевернулся на живот и закрыл глаза. Шкаф, плотный рядом с аморфностью засыпающего, надежно укрыл в своем оцельнившемся теле тетрадь, которую я так старательно прятал от Вас и капитана Климова. Моя тетрадь для Вас - мой скелет в шкафу. Вы думаете, что я хотел его показать, и знаете, что я думал, что Вы хотите его видеть. Но Вы не уверены, что хотели его видеть, потому что не хотите остаться в дураках. Иногда Вы не знаете, чего хотите.
              Я знал, что Вы хотели его видеть, и думал, что Вы знаете, что я хотел его показать. Но я не был уверен, что хочу его показывать. Иногда я не хочу, чтобы Вы узнали. Останусь ли я в дураках, нет ли - мне безразлично. Все очень упростилось из-за отсутствия в русском языке правила согласования времен: наши интересы лежат сейчас в разных плоскостях.
              А я лежу на потертом хозяйкином диване (и видеть сон, в котором...).
              Поэтому обосновывать случай написания этой вот странички Вам придется самостоятельно. Каким образом Вы это сделаете - мне все равно. Возможно, Вы захотите обратиться к машине, уже наделенной способностью порождать; в таком случае не забудьте - отделанный шпоном ящик в углу, между желтых обоев. Обоев сейчас не видно, в четыре утра зимой еще темно, но мне больше нравится телевизор, может быть, потому, что он был у меня раньше.
              ...я два дня метался среди серого снега, среди машин и наконец нашел автомат, по которому пришлось позвонить маме. Это был последний дом (общежитие - дом), куда я еще мог в Москве, но все знакомые разъехались. (Накануне - страх затянуть петлю, песня про шум дождя.) Дело было в старой частушке или в покалеченной оргтехнике, бег сквозь взгляды и дорога домой под конвоем. "Меня проводили. - Проводили?" - рецепт на аминазин, карантин в гепатитном, банка с чифирем и ванная в блоке-двушке. "А потом что - снежок грузить?" - нет, телевизор до полуночи, на экране и в комнате мокрощелки, одни поют, другие гостят у соседа. "Я в школе отличником был, родители не могли нарадоваться, потом на двойки скатился - речка, карты..." Татуировка ВДВ, шапка из ондатры и присловье "пизда - грязь" (заходил мужичок-матерщинник, тот, что спрашивал, "а что потом" про ванную).
              "Мама, поставьте мне в комнату старый телевизор", я пойду на завод и буду есть только хлеб (две буханки на день), который заработаю. Потом украду серебряный перстень и не смогу порвать целку девочке с губчатым носом, буду писать (...осторожно!), и май все отменит, но телевизор стоит в той комнате и сейчас. Мамин подчиненный (несостоявшийся - или наоборот - любовник) тянет антенный кабель, и я сижу на диване, перебирая на электрогитаре пентатонику...
              Я лежу на диване, перебирая во сне передними лапами. Пыльный телевизор, пыль на полировке стола, капитан Климов отирает лицо пыльной тряпкой и шумно вздыхает. Участники передачи похожи на разоренную закуску средней руки: два рыжика в лужице подсолнечного масла, половинка огурца бочечного посола, сырокопченый ломтик - сносно выглядит один Молчанов, только узел стильного галстука сбился на сторону и пробор поплыл (визажист, не спи!). У Ольги Дубровской блестящее лицо, писатель Маркел Полевой слился с креслом - нет сил дрочить на всероссийский масштаб, а последний кофе пугнул так, что больше "нет, никогда". Дома клетчатые пледы, поседевший сеттер, фильмы Фассбиндера, сбоку ручкой написано "не поехали"... есть рыбу. Скромная печаль, кофе по-венски, на остановке троллейбуса когда-то, давным-давно был квасной ларек. Капитан Климов еще раз дует на архивную папку, развозит платком грязь по лысине, затем смахивает им с документа последние пылинки. Начинаются последние чтения. Предполагается, что аудитория в этот миг приподнимается в креслах, царапает ножками стула паркет; адвокат хлопает ладонями по крышке кафедры и отворачивается, Джек Рафферти откидывается на спинку, левый журналист в пятнадцатом ряду бросает банку с колой и начинает снимать... какое дерьмо 10.
              Капитан Климов, срываясь на фальцет: "Книга Мертвых"! Ровный тембр, впрочем, устанавливается уже на следующей фразе:
              "...Зима в этом году удивительно... тут пришел А., и мы вскоре "здорово нахуячились"... Так вот, зима в этом году удивительно ранняя. Еще только сентябрь, а уж все окно белое, и холодно. Теперь уже не вспомнить, зачем я начал это писать.
              Подклеена вырезка: журнальная репродукция "Фарандолы на телах пророков" (1 пол. 13 века); затем - газетная вырезка:
              Если добрые примешь советы мои
              и свой слух обратишь к наставленьям моим,
              будет, друг, у тебя - грудь сильна, как меха,
              щеки - мака алей, три аршина в плечах.
              Шекли: некто изготовил из резины искусственную матку (большую) и помещал туда шизофреников в коме. Четверо пациентов погибли от удушья, опыты были прекращены.
              Все правительства стремятся удержать службы реанимации и монополию на наркобизнес.
              Д. назвал терминатора извечной мечтой человека о несуществовании.
              Если влечение к смерти действительно сильнейшее (Фрейд), то деторождение - преступление против личности.
              "Это не прекратится до тех пор, пока не прекратится совсем".

              Рядом с репродукцией картины "Пролетарская мадонна" подклеена вырезка: "К вечеру следующего дня один из них, большой любитель рыбной ловли, обратил внимание на то, что на полянке, под корнем дерева, взрыхлена земля. Так бывает, когда копаешь червей на вечерней зорьке. Но никакого водоема поблизости не было. Начали копать. Спустя несколько минут стало ясно, что за "рыбак" взрыхлил здесь землю: изнасилованная и задушенная девочка была наспех похоронена буквально в нескольких метрах от того места, где ее увидел убийца".
              Под грифом "Таблица Жукова" подклеен ксерокс:
              "Одна из тайн природы
              женщина мужчина
              18 23
              21 27
              24,5 31,5
              28 35
              31 39
              35 45
              37,5 49,5
              49 63
              Разумеется, эти цифры не канон, и отношения между людьми не поддаются стандарту".
              Сегодня 19 сентября, день рождения. Праздную признаки жизни: слегка хочется поесть, чуть-чуть - покурить, походить и посмеяться над этим. Кстати, у соседей только что громко играла музыка.
              А потом пришли А. и Л., и мы "здорово нахуячились".
              Наступил вечер, а ты и не заметил, что уже живешь. Это я сам подумал.
              Все тексты очень добрые. Молчание - злое. А мир - никакой.
              Мне сейчас тепло и уютно.
              Подклеена вырезка: "У меня есть кроличья лапка и счасливое пенни и можетбыть они мне помогут".
              ...желание чуда, нового Слова, только теперь оно будет в конце.
              Необходимо примириться с обязательностью загробной жизни.
              Как привыкнуть к этому миру. Очень просто: считать "это" нормой жизни. Это манифест Вялой Анархии: "Нас устраивает все - мы устраиваем все остальное".
              Я видел трупы и не понял.

              На картинке изображен подросток с книгой, луч от его лица освещает фигуру Геракла, борющегося с гидрой. Вырезка: "Маленький человек знакомится с окружающим миром, обследует его, в том числе и свои собственные органы. И приходить в отчаяние родителям нет причин".
              Вырезка: "Пора мудрости.
              Деятельного, всегда жизнерадостного пожилого мужчину никто не назовет стариком. Да и сам он таковым себя не чувствует".
              Когда я совсем устану, придет дедушка мороз, и неважно, что он будет похож на терминатора. Я люблю его и таким.
              Значит, не существует ничего, кроме состояний сознания и эмоционального фона. Не существует ничего, кроме существования, принадлежащего себе-существующему.
              Умение сохранять спокойствие среди красиво и бесполезно, как и "умение вертеться".
              Оно есть. И мне неподвластно.

              Фотография транспаранта: "Господь - сила моя и песнь". Затем вырезка: "И если бы я вдруг решил, что эта моя жизнь есть лишь приготовление к какой-то иной, загробной, то предал бы человека, который спасал меня ценой собственной земной жизни".
              Картинка: три луковички на столе.
              Картинка: чаепитие в крестьянской семье.
              Фотография: ладони нефтяника под струей черной нефти из фонтана.
              Приклеена черная табличка, на ней надпись карандашом. Затем - две дактилограммы, рядом приведены варианты ответа:

      1. Тревожит очень сильно. 1. Улучшится.
      2. Тревожит довольно сильно. 2. Ухудшится.
      3. Тревожит довольно слабо. 3. Сначала улучшится, потом ухудшится.
      4. Не тревожит. 4. Сначала ухудшится, затем улучшится.
      5. Останется без изменений.

              Машинопись: краткий пересказ сюжета новеллы Дэниэла Киза "Цветы для Элджернона". Фотография: девушка и шимпанзе, затем вырезка:
              "Как поживаете? - Мне плохо.
              Почему? - Вчера вечером я напился.
              Почему? - Моя жена злилась.
              А сегодня? - Она злиться не будет, мы будем есть.
              Не пей. Молись!"
              Закавыченный фрагмент, написанный от руки, очевидно, цитата:
              "Путешествуя, я заметил, что жизнь есть ожидание. Значит, следует наслаждаться всем, пребывая в ожидании, потому что только на него вы и способны.
              - Это чересчур сложно для меня.
              - В таком случае напечатайте какое-нибудь письмо".
              Ксерокс: фрагмент репродукции "Утра стрелецкой казни", фрагмент вырезки: "самая плодовитая - луна-рыба, самка которой выметывает до 300 млн икринок". Фрагмент карты Москвы.
              Расскажу один сон, который я часто видел в детстве. Это был единственный кошмар, но зато постоянный. Мне снился город, всегда один и тот же, я, видимо, неплохо знал его, потому что бегал по всем закоулкам очень уверенно. Женщина лет тридцати, очень красивая, преследовала меня. Мне всегда удавалось убежать.
              В чужом гробу подстилка мягче.

              Следует не поддающийся идентификации рисунок.
              На последнюю страницу обложки наклеена цветная фотография двух китайских боксеров на ринге. Поверх лиц - вырезки с текстом "затрудняюсь ответить". Ниже - медитирующий монах, другой монах упражняется с боксерской грушей".
              Последние чтения окончены.

              8

              ...и когда наступила ночь, Липсман очутился в таком же положении, как если бы она не наступала. Еще день-другой, и можно будет просить милостыню: смешались в кучу годы, люди; вытащи любого из коробочки и определи как нечто плотное и гладкое, вроде голыша. Пальцы непроизвольно сжимаются на горлышке, но сразу становится ясно, что эта штука сверху открытая, хотя и можно воспользоваться большим пальцем как пробочкой.
              "А не кажется ли вам, судырь вы мой, что при таком взгляде на единство текста вы приписываете авторской личности ту степень цельности, каковая в нашей публичности ограничена чертой оседлости? Даже сквозь черту оседлости пробирались отдельные личности, и если говорить о целкости, так у бойцов в ней наблюдаются различности. Ну, так вы таки тоже будете иметь вид на жительство! уксус нужен всем, хотя моя, например, Оксана... что ж я вру - я и позабыл, что женат на еврейке. Машкой звать.
              Я это потому говорю, что и вас, уважаемый, если позволите, коллега, нет-нет, да и толкнет лукавый под руку. И уж, кажется, Гегель с Гадамером с языка не сойдут, и сами едва не демиург и к Шиллеру заехали в гости, как вдруг плюхнется с пера, что лишь вчера было отчуждено от гнусного животного, проклятая клякса, растечется по листу косматой загогулиной, и нате-здрасте: "Одним из предшественников "чернильных дельцов" является Янкель, который к последней встрече с Бульбой "...прибрал понемножку всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемножку все деньги... На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожару или чумы выветрился весь край..." ...Тем не менее, Тарас Бульба все же вынужден прибегнуть к его помощи.., хотя и крайне неохотно". Помилуйте, да это просто разбойник! Да отчего же разбойник! почему не партизан Ковпак? медаль бы ему, да к Сталину на полати. Ан нет, "стоит одному из "жидов" обмолвиться в минуту опасности: "Мы с запорожцами как братья родные...", тут же следует "закономерная для героико-эпического понимания" реакция, и, косясь, постораниваются и даже заползывают под юбки своих жидовок коллеги Корман и Гиршман.
              То есть: бросаться направо и налево гетерокосмами - аргументация более или менее убедительная, но для нас с вами, Иван Андрейч, очевидно, недопустимая. Потому что это дух веет, где хочет, а кусок мяса в лучшем случае коченеет в камере, а то и шипит на сковороде.
              А посему: зароемся лучше в космы гетер, будем наматывать на костлявые пальцы долгий пружинистый волос и исторгать из их полусонных гортаней дикий голос. Нет, писька - все-таки писька, прав мудрец Завета..."
              ...его пытались пристегнуть к коленкору подлокотников, и каждая конечность чувствовала себя, но все вместе было порознь. Тросы болтались, как похеренные штаны, и обляпанная кой-где красной эмалью ржавчина целыми блинами шмякалась на распухшую зелень, хотя и прожаренные хоботья выпирали отовсюду тоже - лето прокалило недавнюю ежевику не хуже фармацевта. Внизу и впереди волоклись стада, из них сочилось, и все в целом было обозримо, но как-то туманно... и сыро. Далеко внизу, в просветах, эта сырость стекала на блюдце, и получалось море - серое, как небо. Рельс уходил к ближайшей опоре, другая ближайшая опора нависала над головой (вроде телевышки), и один в оранжевой куртке и рукавицах карабкался по решетчатой конструкции. Вот и блок. Он пока на стопоре.
              Еще двоим наконец удалось протянуть поверх мягкого живота брезентовый ремень в широких пряжках. Распластали руки по подлокотникам, один закатал Липсману рукав, другой - оранжевая каска до бровей, остальное закрыто где горнолыжными очками, где марлевой повязкой, - воткнул иглу в вену и толкнул поршень. Тут же тот, наверху, освободил блок и пихнул штангу ногой в резиновом сапоге; двое других торопливо отняли руки, и все заверте...

              9

              1. Полевой Маркел. Фильмы Фассбиндера. // Травма и другие. Минск, 1997.

              Для всех нас в юности было важно цветовое восприятие; я помню, как с несбывшейся большой любовью мы радовались, путешествуя в Прибалтику, что в Эстонии трасса красная с черным, в Латвии желтая, а в России - коричневая; что у многих из наших друзей синие носки, а слова черепичная и апельсиновая звучат почти одинаково. Полуразрушенная стена из красного кирпича посреди Вецриги задерживала нас на полдня. Может быть, из-за таких вот вещей мы намного позже сверстников столкнулись с наркотиками и поножовщиной, а многие из нас и совсем не столкнулись.
              Вера в дрожащие зеленые листья, в пахнущий навозом и бензином ветер поддерживала нас не менее трех лет, уже в восемьдесят девятом году, в последний раз выйдя на трассу, я рвал на обочине спелые яблоки, пряча за пазухой пропитанные бинты, и, пожалуй, яблоки значили для меня больше. И дело было не только в молодости, дело было в умении открыть бесплатный кайф, unknown pleasure.
              Молодость уходила, но умение оставалось при нас. Теперь мы обживали свой район, окрестности дивана и пространство этажа. Я научился подолгу лежать лицом вниз, не поддаваясь искушению выглянуть в окно, включить магнитофон или выключить приемник.

              Старая сиамская кошка спала на вылезшей из-под простыни голове. Снились ей покойная мама хозяина и вареная рыба, которую кошка ела не насыщаясь. Они спали с хозяином на кухне, на диванчике. Если бы не едкая вонь растворителя, был бы заметен сильный запах газа, шедшего сквозь старые прокладки. Везде было грязно и холодно, в щели задувал декабрьский, влажный ветер.
              В комнате делал гимнастику человек в крашеной футболке и брезентовых штанах, покрытых пятнами белил. В его длинных волосах тоже была краска. Угол комнаты занимал заваленный бумагами и пластинками рояль без ножки, подпертый стулом.
              Прекратив отжиматься от пола, человек в пятнистой одежде взял в руки разбитый телефон и со второй попытки набрал номер:
              - Привет, Галка... Да, от бородатого. Я сегодня уеду, билет уже взял... На двенадцать двадцать... Что, на весь день? Я понимаю, что курсовая... Вернусь? к Новому году. Макаронов ему привезу... Ну, привет ему... Я позвоню.
              Положив на рычаг гантель, Конявин закурил и, выбрав из кучи пластинку, включил проигрыватель. На панельные дома за окном сыпался снег.
              Докурив, Конявин взялся за банку с краской и, сидя на корточках, принялся покрывать батарею густым синим слоем.
              За эту работу Конявин не получит ни копейки. Они с хозяином жили впроголодь весь месяц, за который Сергей поклеил обои и покрасил трубы в туалете. Квартира была сильно запущена, и идея бородатого продать ее после ремонта не убеждала. Но пока шла работа, здесь можно было жить.
              Хорошо еще, что Галка носила им продукты (и Сергею иногда удавалось что-нибудь раздобыть), а хозяин - то траву, то кубы, то бутылку. И главное, на каждый вечер комната с диваном были в их с Галкой распоряжении. Жила Галка недалеко.
              Покончив за час с батареей, Сергей взялся за оконный проем. С ним возни будет больше: надо зашпаклевать дыры, ободрать старую краску. Конявин работал и вспоминал того мужика, который в гостях напился и трахнул черного пуделя, а утром ничего не помнил, - а хозяйка, рыдая, утешала пуделя, а на мужика не хотела и смотреть. Он развеселился.
              Хозяин проснулся в четыре и первым делом включил радио. Потом выполз из-под простыней, и они с Сергеем поели жареного на газу хлеба и запили циклодол кипятком. Затем Конявин снова занялся своим делом, а Борода стал ходить по комнате, прищелкивая пальцами и подпевая магнитофону. Оконная рама постепенно принимала темно-коричневый окрас.
              Закончил Конявин только около десяти. К этому времени они уже много раз перекуривали, ели циклодол, бородатый уходил, снова приходил, заваривал чай. Сергей здорово надышался краской, голова кружилась. Он надел пальто и туристские ботинки, найденные на помойке год назад, и вышел, оставив бородатого за ворохом катушек. Снег сыпался по-прежнему, но было не холодно, только немного сыро. Местами показались звезды, а в полупустых троллейбусах горел желтый свет. Универсамы уже закрылись, метро привычно отогревало влажные ладони в синих и коричневых кляксах. Когда Конявин вышел к вокзалу, играла громкая музыка с необычной гармонией, и он долго не мог решить, было ли это на самом деле. Галка потом сказала, что гимн.
              Иногда Галка с Конявиным ходят в кинотеатр "Спартак".
              - Знаешь, Сережка, я в такое говно вляпалась, - незнакомым голосом заговорила Галка. - Лучше я тебе после кино расскажу.
              И они пошли в кино. В фильме рассказывалась история педика, который ни с кем не мог ужиться, всю жизнь тоскуя по другу детства, тоже педику, который теперь стал глава большой фирмы и вообще садист и подонок. Героя все время унижали и травили, фильм был безрадостный и какой-то ехидный.
              А после кино Галка наотрез отказалась рассказывать, в какое такое говно она вляпалась, быстро распрощалась и домой. И больше ничего Конявин об этом не узнал.
              Когда Галина вышла за Анфимова, она была уже на третьем месяце. Конявин в это время вернулся из Прибалтики, выкрасил брезентовые брюки в цвет какао и постригся. Работает он теперь на охране ларьков. От бородатого ушла Татьяна, он постарел, опустился и почти не встает с постели. Галя Анфимова бросила институт, родила мальчика. Миша умер. Зимой в Ленинграде идет снег.

              10

              "...и дело даже не в зубах, которые на худой конец можно продраить с песочком и помыть с хлоркой, а именно в животе, который для нас есть житница и, пожалуй, Кузница. Виноват не императив подкатывающей снизу старости, а именно это гноилище плодов земных. Потому что даже в самый черный день чувствуешь себя помойкой.
              Женитьба, значит. Гоголь никогда не был женат. Это такое же общее место (натоптались всласть и фрейдисты, и Василий Васильевич), как и то, что Акакий Акакиевич родился в вицмундире и с лысинкой на голове. Хотя проговаривали, что он женился, но это совершенная ложь. Так, как пронесли было, что Иван Никифорович родился с хвостом назади. И неостроумно! где ж бывает хвост назади?
              Чтобы чиновник родился в вицмундире, такого тоже не бывает. Поэтому считается, что фантастика в "Шинели" Гоголя начинается по извлечении младенца из купели. Во всяком случае, гротеск. Впрочем, Машка полагает, будто не гротеск, а фантасмагория.

              - ...и никакого намека, абсолютно! Помирает восьмидесятилетняя старуха, едва ли не раковая, не оставив после себя ни гроша. Кому придет в голову искать убийцу? - Машка отпила глоток и отставила чашку. - Горячо. Семья сказочная просто, старичок горюет, бедный, детей нет... а этот тип, О'Тул, за что зацепился? вот слушай: "Когда экипаж тронулся, мне показалось, что в нем кто-то сидит. Но тогда я не придал этому никакого значения". И вот оказывается, что кэбмен этот... на самом деле никого не вез. А ощущение пассажира - оттого, что возница двоится. Он эту старуху вообще видел лишь однажды, без никакой причины... и сам не заметил. Чай заварить?
              - Да... какие причины! - Липсман ухватил томик с этажерки. - Посмотрите на эту любительницу искать причины!.. сейчас... Ага! "Такая бесчеловечность, такое упорство со стороны родителей подтвердили мои подозрения относительно обстоятельств моего рождения: я никогда не могла найти иных причин, чтобы оправдать их..."
              - Что это?
              - Неважно. А теперь послушай, как она презентует свой рассказ: "...где я рисую, неумело и неискусно, какую-то долю моих... моих злоключений со всем простодушием, присущим девушке моих лет, и со всей откровенностью, свойственной моему характеру". Нужны тут еще какие-то причины? Естественно, у этой жестянки развивается паранойя внебрачного зачатия... это как в "Превращении"...
              - Прошу вас. Помнишь, когда мы тараканам морилку расставили, какие они ходили тихие?
              - ...я Кольке звоню и спрашиваю... ну, ты понимаешь. - Липсман поставил зажигалку. - А он говорит... паузу еще выдержал, падло: "Ты что, с ума сошел? Все уехали!"
              - Лиза с Мишей уезжают. Сегодня в метро ее встретила, вместе ехали до ВДНХ. У Миши неприятности на работе. Ты же знаешь у него эту привычку дурацкую, вместо "масла" "маслюки" говорить. Вот он так на одной лекции: "маслюки" да "маслюки". Вдруг из зала поднимаются пятеро парней, здоровенные быки. И к нему: "Ты откуда про маслюков узнал?" Про каких маслюков? "Не про каких, а откуда узнал?" Он говорит: ребята, да это у меня привычка такая, я вместо "масла" всегда "маслюки" говорю. А они: "Ты знаешь, кто маслюки такие? это мы маслюки"... и оказалось, что на этих комбинатах все давно прихвачено, они теперь скрываются, матери Лизиной уже звонили. Дала мне телефон, Миша в Подольске, и документы теперь оформляют... все, иди спать. Посуду я помою.
              ...и когда он уже перепрыгнул последний тротуар и ухватился за перила, когда под ногой должна была очутиться третья ступенька, его взяли сзади за эту ногу и за другую, задержали предплечья и оторвали от перил, распластав в воздухе и зажав, как гвоздь в плоскогубцах. А телетайп диктовал:
              Я растопырил ему ласты... Справка: ласты - ноги... и забил в очко... Справка: очко - анус... графин... Справка: графин - граната. Даю программу...
              ...Рывок, шлепки по холодному полу, хлопнул наугад - попал. Липсман шагнул к иконе, ноги тряслись, губы не складывались в буквы...
              - Оська, ты что? - вскочила Машка. - Что с тобой? Ты что?
              Но он не отвечал, лишь мотал головой (нет, нет), крестился и продолжал повторять шепотом:
              Царь-царевич-король-королевич-сапожник-портной, кто ты будешь такой... царь-царевич-король-королевич-сапожник-портной...

              "…И если читатель "Шинели" пытается раскрыть психологию Башмачкина in absentia, именно случайное слово может оказаться местом "расщепления" нрава и мотива, поскольку только оно выводит из замкнутого в себе круга мнения. Слово, выпадающее из системы текста, - словно жест руки наугад в одну из его точек: именно его пустота обеспечивает пространство порождения смысла (не кодируемого значения, а содержания интенционального акта). В пределах мира, созданного в "Шинели" гоголевским письмом, мы никогда не узнаем, "был ли Акакий Акакиевич женат на самом деле", или "след" истины - всего лишь эффект, достигаемый простым помещением "пророчей бумажки" на кусок пустого пространства. Но если смысл - это то, что может быть прожито, то автор достиг своей цели; если "время создано смертью", то пространство может быть создано просто движением руки, указывающей "пальцем в небо". Разумеется, такое вертикальное измерение текста не имеет ничего общего со строгим филологическим подходом".
              Я вошел в кухню. "Папа". Небритый красноглазый мужчина за тридцать в майке "Зенит" за столом, перед печатной машинкой. Накурено так, что сразу начинает болеть голова, хотя к облакам меня не подпускают рост и возраст. Липсман встает, я задираю голову: "Я тоже хочу печатать". Жарко, душно. Липсман говорит: "Печатать - трудная работа. Поэтому не надо мешать мне. Если я не буду печатать, у нас не будет денег, и нам будет нечего есть". Я плачу, бегу прочь, но почему-то оказываюсь перед машинкой. Липсмана нигде нет, я колочу по клавишам. Я пишу: "Писаная торба то же, что слово Торы. Гусак, то есть гусь-самец, дает рифмы башмак и вдовец, а из-под хлева Ивану Ивановичу показался мертвец, но это был гусь. Скучно на этом свете, господа! Конец".
              Затем я просыпаюсь.

              11

              Половина восьмого. Телевизор работает, показывает все ту же студию. Те же лица, но! прибавился еще один, и это... я не знаю, как я смогу это написать. И он говорит.
              Это большой таракан, он в синем клубном смокинге, и кажется, именно такие повадки принято называть "нервная пластика". Смокинг на нем явно случаен, скорее в угоду аудитории Молчанова и из дружбы к Молчанову. Под смокингом - черная майка, тяжелое золото на шее и на запястьях. Усы свисают, точно пряди волос, он вообще человекообразен, никаких неудобств, никакой неловкости, господин редактор.
              Он говорит:
              "...В сентябре девяносто третьего года я прочитал его эссе о некой ментальной конструкции, способной уничтожить "носителя", если можно так выразиться, в момент прочтения кодовой фразы. Этот речевой фрагмент ("луч смерти сфокусирован") был встроен в авторский текст. Ход понятен, не так ли? И хотя в конечном счете я выжил, однако пережил нечто..."
              "Я думаю, - вмешивается Ольга Дубровская, - что сказанного сегодня вполне достаточно, чтобы все мы имели о происшествии исчерпывающее представление. Я только добавлю, что "отдельная реальность" была неистощима на выдумку, и ни один день не был похож на предыдущий".
              Таракан говорит:
              "Вот, например, сестры в первом отделении. Наташа - понедельник, вторник. Аня - среда, четверг. Марина - пятница. Оксана - суббота. Лена - воскресенье.
              Или еще. Храп соседа разбивается на ритмические единицы, затем подставляются подходящие по интонации лексемы. Очень быстро можно научиться "с голоса" воспринимать любое сообщение. К примеру, храп мамы кодировал цепочки "Сережа, ты стукач", "Сережа, ты вампир" и даже шуточное стихотворение "Мне дрочить велела мама".
              Речь в последнем случае идет вот о чем. Поскольку на покойников больница не выписывает продуктов, я вынужден был перейти, так сказать, на подножный корм. Вы понимаете, что в покойницкой..."
              Таракан улыбается.
              Улыбается Молчанов, улыбается Ольга Дубровская, капитан Климов даже хмыкает. Писатель Маркел Полевой, улыбаясь, говорит:
              "Мой друг Конявин, - улыбка скручивается в пожухлую трубочку, пока писатель ожесточенно треплет синий клубный смокинг по плечу, - мо-ой дру-уг Коня-авин... вполне приспособлен к своей уродливой жизни, любит выпить, любит женщин, хотя часто без взаимности, бранит и Кастанеду, и Рерихов, а вот поди ж ты - пострадал ради идеи, идеи очевидно ложной и отвратительной. Стоит задуматься".
              Таракан говорит:
              "Так все съедаемое мясо стало человечиной, а вода стала кровью. Появился привкус гнили у супа, красноватый оттенок - у цвета молока. Совсем отказаться от пищи я не мог.
              Я стал стараться принимать только вегетарианскую пищу. Разумеется, в будущем предполагалась отработка, на должности пидара".
              Капитан Климов, уже совершенно сырой, перебивает:
              "Здесь будет уместна цитата из уже классической книги Филипа Дика "Scanner Darkly", которую я приведу в русском переводе: "Нарушение способности распознавать отличительные признаки приводит к большим неприятностям: вместо того, чтобы установить отсутствие определенной формы, вы воспринимаете ложную форму"."
              Таракан говорит:
              "Si vous le voulez".
              Он говорит это вежливо.
              Затем таракан говорит:
              "В положенный час я очутился в реанимации, пришли врачи, потом пришла мама, потом меня подняли на пятый этаж, где я и провел под опекой матери еще три месяца. Мать так себя держала, будто это я подвел ее и отца под тюремный срок, да еще и не давал (каким, спрашивается, образом?) бросить пидара (меня, стало быть) и уйти к своим. А анестезиологу перед операцией передали письмо. Он его прочел и жестом дал мне понять, что живым я не выйду.
              Он мне веревку протянул вот тут, если хотите знать".
              Таракан показывает под воротником.
              Затем таракан говорит:
              "Теперь... Теперь я живу в этом доме... ха-ха... Было чему удивиться. Ходить начал, из окна улицу увидел. Когда выписывался, до самого конца не верил. Гораздо, гораздо лучше стало: хожу без костылей, вот разве чувствительность... И, разумеется, мочеприемник: без него никуда. Да я его сам из гандонов делаю. Повре..."
              "Словом, - деликатничает Молчанов, - Сергей навсегда забыл о пережитом и теперь ему неприятны лишь, спору нет, ощутимые последствия его напрасной жертвы, которые, впрочем, идут на убыль и (по словам врачей) должны совершенно исчезнуть лет, скажем, через пять."
              Таракан встает на пол и уползает. На полу остаются синий смокинг, тяжелые золотые цепи, блестящий липкий след - полоса за его задиком. Гости Молчанова мирно, беззащитно, отрешенно, испуганно, панически, шизофренически, тихо, сладко улыбаются своим брюшкам; сам журналист светски улыбается в камеру - ничего не произошло, детство в художественном кружке Эрмитажа, классицизм и барокко, смерть культуры, чародеи со скрипками...
              .........................................................................................................................
              .........................................................................................................................
              .........................................................................................................................
              .........................................................................................................................
              .........................................................................................................................
              ...................................................................................................................…..
              ………………………………………………………………………………..
              ...................................................................................................................….. 11
              Я выключаю телевизор.

              Ах, да. Тетрадь.
              Знаете что...
              Я Вам ее вообще не покажу.

              12

              Это Оська-то - "папа"? Бред какой. Даже с поправкой на наше давнее знакомство. Даже с учетом моей особой к нему привязанности. И даже после консультации у доктора Фрейда и девицы Анны Франк...
              Он даже не еврей.
              Липсман - это фамилия моего друга, который давно уже уехал. Он программист. Осип тоже не филолог. Его фамилия Вишня, и он украинец. Мы знакомы... двенадцать? двенадцать лет. Последние двенадцать лет.

              Пространство, внутри которого по преимуществу прошли мои первые десять лет, было застроено примерно к году шестьдесят пятому, но не полностью: совершенно первозданный пустырь встрял между главной улицей нашего района (магазины, скверы, машины и так далее) и относительно недавно построенного проспекта (с институтами, кинотеатром и двухэтажной стекляшкой "Новинка"). Внутри этого левого поворота длиной в четыре троллейбусные остановки были: во-первых, пруд, в котором летом ловили ротанов дети и старички; во-вторых, пруд (под названием "поросятник", в него выходила сточная труба институтского бассейна; в поросятнике купались взрослые и дети и даже сотрудники института, наше социальное большинство); и в-третьих - гаражи. Было два вида гаражей: частные и кооперативные. Я тогда не очень понимал разницу, но главное было ясно: кооперативные кирпичные и вечные, а частные железные и подвержены сносу. Все это овражное великолепие, летом... но, впрочем, описывать цвета времен года - занятие неблагодарное. Если даже чудом уловить достойный настроения ритм, все равно удивишься банальности итога; небо голубое, трава зеленая, а вместе пейзаж более всего напоминает салат из лука с яйцом... так вот, все это овражное великолепие торчало у нас под окнами круглый год. Дом стоял прямо над пустырем, а на пятом этаже была наша (папина) квартира. Похмелявшиеся в гаражах рабочие тракторного писали в пруд. Мы на них не смотрели.
              Все хрущобы в нашей округе красные. Наша, кроме того, пятиэтажная и с плоской крышей (новая, значит). Была еще самая новая, тоже с плоской крышей и пятиэтажная, но белая. Жильцы белого дома были как будто богаче и "культурнее". Друзей из того двора у меня не было. Нечего и говорить, что дома эти - кирпичные.
              Насколько красный кирпич привычен в наших городах, настолько же и более он дорог мне и для меня загадочен. Его цвет, его стенки и поры, его размер и возраст завораживали меня уже взрослого и еще сильнее впечатляли в детстве. Композиция из кирпичной стены, мокрого асфальта и битых бутылок - лучшее, по-моему, что может нарисовать художник. Я даже нарисовал классе в десятом. Стена не очень удалась. Лучше всего получился асфальт.
              Вот когда я приехал в "прибалтику", я увидел достойного соперника для красного кирпича - в черепице. Но черепица, цвета апельсина, как апельсин - чужда нам, экзотична. Поэтому в лучшем случае восхитишься хорошей картинкой, а запах и вкус останутся за экраном. Ведь красный кирпич живее камня и вкуснее дерева. Хотя нет, сосновые доски еще вкуснее.
              Недавно мне рассказали, что кирпичный завод по соседству с нашим домом закрылся - видимо, наконец разорившись. Его сараюшки и асфальтовые площадки будут теперь распроданы, а длиннющая печь снесена. А в детстве мы страшно любили смотреть на дрожание горячего воздуха у входа в печь и, напиздив еще теплых рыхлых кирпичей, состязаться в умении разбивать их ребром ладони. Как раз в моду вошло карате. И тогда же я впервые услышал по B.B.C. песенку Slade, которую Сева назвал "классикой тяжелого рока", и казалось, барабанов громче и тяжелей я никогда не услышу. Рассказывал я об этом пацанам как раз у забора кирпичного, и мы собирались "рвануть на великах" пить квас, а пацаны были постарше и про группу Slade знали больше, кирпичи разбивали лучше. Лето было.

              Когда пришел первый бульдозер и срыл верхушку холма напротив, среди жильцов поднялся переполох. Бульдозерист на расспросы отвечал туманно. Версий у обитателей нашего двора было, разумеется, множество; возобладало мнение, будто-де на берегу пруда построят асфальтовую набережную с фонарями и клумбами, для удобства и радости мамаш и бабушек (скажу сразу, что именно эта версия впоследствии оказалась верной, но, к сожалению, лишь частично). Взрослые радовались и на радостях устроили субботник, а также эпизодический сбор в пользу бульдозериста, который совсем уж лихо загулял на выходных. Дети по незрелости огорчились за любимый бугор, а расчистка пруда от водорослей и металлолома ввергла их в настоящую тоску, развеять которую смог только выловленный на дне водоема совершенно целый мопед, весь ржавый. Интересно, что мопед был обнаружен почти на середине Солитера (название, по ребячьему разумению, также и озера где-то под Новгородом. Один мальчик, не по годам зрелый, по отчеству Рудольфович, сын декана, даже побывал там с родителями на машине и вернулся весь загорелый и мускулистый. Этот мальчик Рудольфович после восьмого класса был награжден путевкой в "Артек", за что папе-декану пришлось доплатить сто рублей; но и оттуда он вернулся загорелый и мускулистый, и зрелый не по годам.); вот именно, почти на середине, и мы не сразу поняли, что авария произошла, видимо, зимой, а ездок сумел спастись, хоть бы и ценой утопленного мопеда.
              Между тем, уже тогда кое-кто опасался, что слухи о набережной для удобства пущены специально, с целью отвода глаз, а истинная причина бульдозерных работ - желание служащих обкома выстроить новый пятиэтажный дом на берегу очищенного водоема. При этом не исключалась и возможность набережной, но главный акцент делался на пятиэтажке, которая встанет аккурат впритык к нашим окнам и совершенно перекроет доступ "кислороду". За полной абсурдностью версия эта подверглась осмеянию большинством жильцов, в том числе и моим папой, который, напротив, считал, что работники обкома именно желают выстроить набережную у пруда, а свой новый дом наметили поставить рядом, напротив белого, - там-де и места больше, и народ культурнее. Папа не совсем ошибался, дом напротив соседнего белого действительно выстроили, но позднее, и не работники обкома въехали в него, а работники института, в котором трудился и мой папа.
              Но вслед за бульдозером появился экскаватор, а вслед за экскаватором - огромный котлован, а за ним - дизельная баба, которая принялась вколачивать бетонные сваи (восемь часов в день), и тут уж и взрослые приуныли, и дети скукожились - потому, что всякие споры и сомнения отпали: дому напротив - быть. Дизель-баба подняла такую стукотню, что привычный постук на предприятиях и учреждениях города словно бы и вовсе умолк: папа заикнулся было о сборе подписей, но не удалось, как он уверял, привести к единодушию разношерстный сброд профессоров и дворничих. Да полно, в этом ли дело?
              Каким сбором подписей, каким вандализмом, какими вылазками партизанскими можно было остановить мерный стук за окнами, когда стучала вся страна? Шло, между прочим, лето восемьдесят третьего года, и показное благодушие и вредное жизнелюбие уже сменились кампанией по укреплению дисциплины, под которую многих пристроили на блатную работенку: перенос золотого костыля на следующий километр магистрали. Пристраивали тех, кто не тому дал в лапу; тех, кто дал недостаточно; а также тех, кто брал или давал не хуже и не лучше прочих, да кстати подвернулся под руку новому плану областной прокуратуры.
              Мой папа тоже не избежал участи прочих имущих, и студенты из братских республик юга икнулись ему - "на долгую добрую память", как писали эти студенты на подарочных фотоальбомах "Тбилиси: город контрастов" и "Звезда Востока. №13". Непосредственный папин начальник, лишь раз переночевав в КПЗ, перестал полнеть; а сам папа, будучи подвергнут перекрестному допросу, во всем сознался, взял на себя распитый с абитуриентом литр армянского коньяка (он столько не выпил бы! следователь все мерил на свой аршин) и с потрохами сдал своего зама, большого эпикурейца и жулика, который, со вкусом подъедаясь от казенных угодий, был в придачу бесстыден перед лицем Господним: раз, на папин день рождения, преподнес отцу двухтомник А.Н.Толстого с этаким вот эпиграфом: "Уважаемый N.N.! Подготовительное отделение - это ведь тоже в своем роде "хождение по мукам"!" Ну-с, и пошел пузан-мздоимец по иным мукам: дали ему на всю катушку, восемь лет строгача. Что там с ним сталось - Бог ведает.

              13

              Так что на роль активиста Сопротивления мой папаша никак не годился. С руководящей работы его прогнали, потрепав перед этим нервы, и затрепали их до того, что отец с перепугу лег в больницу (с радикулитом), а в дальнейшем проделывал это ежегодно. Дизель-баба без устали музицировала, а вокруг сновали рабочие и укладывали трубы коммуникаций. Тут тоже не все пошло слава богу, потому что однажды в котловане забил маленький фонтан, и строители вдруг уподобились нефтяникам, пробурившим удачную скважину. Наши соседи, и стар, и млад, злорадствовали целый месяц: котлован затопило весь до краев, и не похоже было, что воды схлынут и обнажат плодородные склоны. Однако через месяц, проснувшись утром на работу, злопыхатели увидели выросший вдруг полный этаж! и далее дело пошло с такой прытью, какая не снилась и турецким зодчим, явившим ныне свое искусство посреди старой Москвы.
              Вскоре мы уже вовсю играли на стройплощадке. Играли в такие догоняшки, не простые, а с тарелочкой (летающей, не знаю, как она называется у иностранцев). Нужно было сначала отыскать жертву среди лабиринтов пятиэтажной незавершенки, затем догнать ее и изловчиться попасть в живую мишень пластмассовым блюдцем, которое, между прочим, не умея - не бросишь. Для этой игры кирпичная (из белого, кстати, кирпича) аркада подошла совершенно. Затем произошли два любопытных случая. Во-первых, мальчик Андрей, играючи, угодил тарелкой в дядю Рудольфа, приняв того за товарища по игре; а во-вторых, я, усердствуя в поисках неудачно брошенного снаряда, вымазался говном до того, что мне было стыдно пройти десять метров к дому; и я полоскал брюки и куртку прямо в пруду, благо набережной тогда еще не было, и некому было пялиться на меня со скамейки под фонарем.
              Но играм пришел конец, пятиэтажку увенчала не плоская, как у нас, а островерхая со скатами крыша (я уже знал, что так лучше, проще ремонтировать, да и протечет не сразу, так что наша модерновая плоская больше не казалась мне престижной, как и пластинка ABBA, которую мама наконец мне купила - или то было раньше?); появилась и асфальтовая набережная с фонарями, а в новый дом въехали жильцы, по специально проложенному асфальтовому коридору зачастили черные "волги", и в нашу школу пришли новенькие, заметные деловитым спокойствием и миловидностью. И девочки, и мальчики были равно спортивными и ухоженными, вдобавок, все они неплохо учились 12. Я так и не свел знакомства ни с кем из новичков и всякий раз поражался, вдруг замечая дружбу старого одноклассника и одного из этих гладиолусов. Социальное расслоение среди прежних знакомцев я стал замечать гораздо позже, по косвенным признакам (вроде удачливости в любви или смелости у доски, совершенно беспричинной, на мой былой взгляд). Помню, как поразило меня в пареньке из параллели серьезное увлечение Рахманиновым (в девятом классе. Причем! я даже не был просто филей, слушал и сам Сезара Франка); а позднее усомнился, точно ли моя семья уже принадлежит к интеллигенции. Чувство тем более неприятное, что пролетариям мы точно были не свои, а тяготели к купчихам из маминой родни, которых я ненавидел за крашенные в рыжий волосы и массивные золотые украшения. Теперь я понимаю, что отец всегда пытался поставить между собой и областной "лимитой", если можно так выразиться, некую "духовность", как он ее понимал. Стопроцентный маргинал, папаша покупал в книжном "левитанов в багете", наполнил шкаф книгами по своей специальности, приносил дешевые издания русских классиков, сетуя на бедность магазинов и принципиально не приобретая подписок, и на досуге их читал. Вообще он читал довольно много, ходил в две библиотеки, следил за толстыми журналами и, как-то в больнице, прочитал все-все романы Достоевского, чем очень гордился. Что давало ему чтение, я не знаю. Ни у кого другого, наверное, внутренняя жизнь не касалась повседневности так редко и слабо. Видимо, он чувствовал себя способным на большее, чем просто преподавание в маленьком вузе; и, втайне, лелеял в душе вынесенные из русской прозы образы одаренных одиночек, не понятых косным окружением. Это делало стиль его жизни еще более траурным; а в роли косного окружения выступила, как можно догадаться, жена, моя мать; и еще - все эти "Сашки, Борьки, Генки, работяги", родством с которыми он попрекает свою бывшую студентку (мать моложе его на десять лет). В детстве это редко обращало на себя мое внимание, позднее - бесило, бесило до крови и слез, а сейчас кажется страшно трогательным. Папашина возня с фотоаппаратом "Смена" (он сфотографировал всех наших котяток), ежегодные поездки дикарем к морю (в отпускное время мама дралась с ним почти каждый день); какая-то безумная, по-инженерски дотошная "осторожность в эксплуатации" бытовой техники, - для меня это только прелюдия к его последней причуде: попав в больницу с микроинсультом, он писал мемуары.
              Я почти не помню отца здоровым, а болезнь вконец испохабила его и без того скверный характер. Его мемуары озаглавлены фантастически: "История студента, физика, не-блатника, ставшего кандидатом, из рязанской глубинки". Это две толстых тетради. Мне не хочется думать, что его жизнь прожита под давлением мрачных мыслей, в страхе хамства и воли к власти, присущих обыденности. Помню, как я был обескуражен, найдя как-то на его столе конвертик с надписью "Моя фотография. Для некролога". Но еще несколько лет назад я видел его совершенно детскую улыбку, когда отец во дворе играл прутиком с нашей кошкой; и его лицо напомнило мне лица моих беззащитных друзей (кислотный трип через Москву, в переполненном гопниками метропоезде). Сочетание искреннего счастья с полной закрытостью - вот что я увидел на его лице в тот раз, и с тех пор мне страшно. Я боюсь, что ползучая паранойя когда-нибудь вынудит его укрыться в стенах сумасшедшего дома - там, где он трижды пристраивал меня. Отцу всегда не хватало в жизни двух вещей, тех, которых недостает всем нам, - смелости и уважения к человеку незначительному; я никогда не забуду впечатление-серебрянный-призер-в постоянстве: папа, громко пернув в самый нос маме, провозглашает "салют наций" и довольно ржет. Конечно, ни с кем другим он этого не допускал. Зато под старость чин ответственного квартиросъемщика дал ему возможность чудесить на новый манер, вызывая милицию - на этот раз без повода. "Это мой дом!"
              Прописать мою жену отец отказался. Что и стало вскоре причиной нашего развода.
              Впрочем, видел я папаш и похуже. Этот, безусловно, обеспечил жену и дал сыну все самое лучшее.

              14

              2. Полевой Маркел. Крымская язва. // Травма и другие. Минск, 1997.

              Стоянка была на горке, а море внизу. Купаться было далеко, а не купаться глупо. Ходили в две смены. Зато можно было не принимать гостей и не вписываться в каждый махач. До пресной воды было километра полтора, и почти отсутствовали дрова - ну, это, сказал Конявин, всегда так. Я обгорел на второй день.
              Конявин с Галкой купались нагишом. Да и все почти. Один раз Серега подобрал на берегу какой-то корешок фаллического вида и, пристроив его к члену, предлагал купальщикам полюбоваться "встречей двух миров". И ржал как пизданутый.
              У Галины были груди. И ноги. И загорела она быстрее всех. Я люблю интеллигентных женщин. А Галкина блядовитость не омрачала ее интеллигентности. Когда я засиживался на камушке, Галка заставляла меня лезть в воду. Плавать я почти не умею.
              Мы пили пиво. Валера и Костик пили одеколон. Потом как-то раз мы пили самогон, и Конявин подрался с Костиком. Костик был куда сильнее Конявина и быстро скрутил его и затолкал в ямку. А будь Конявин посильнее, оба скатились бы с обрыва.
              Выше нас, под перевалом, проходила большая трасса. До нее от самой стоянки шли сплошные буераки и каменья, густо поросшие местной растительностью. Так что мы туда не ходили. Ходили туда бомжи, изредка мелькавшие рядом со стоянкой. Конявин сказал, что там, за трассой, есть дом лесничего, где тот разводит баранов и свиней и гонит виноградную самогонку. Оказалось, мы встали на территории заповедника.
              Палатки стояли почти впритык, Серегин гробик, и моя, четырехместная из проката. Ночью начиналось. Конявин матерился, что мол заебали, дети малые, невозможно спать. Сложно заниматься любовью в такой обстановке. Поэтому еблись Серега с Галкой по утрам. Иногда еблись и вечером.
              К концу второй недели Конявин стал ходить на пляж один. То есть получалось, что Галке надо было оставаться в лагере, конечно, с кем-нибудь из мужиков. Со мной, например.
              Мы разговаривали о книгах. И о студентах. И о том, как Конявину пить нельзя, и как Галке обидно, что он ее на пляж не берет. И про Ленинград, конечно.
              Если все время готовить чай вместе с женщиной, обязательно ее потрогаешь. И женщине это может понравиться. Галине понравилось. Она меня тоже потрогала. Откровенно так, но не грубо. Потом мы пили чай и целовались, и она гладила меня везде умелыми руками. Я вообще-то редко бываю с женщинами.
              Деньги у Конявина кончились быстро. Он первый начал собирать бутылки вдоль берега, не слишком стараясь, впрочем, - Галка получила перевод от мамы. Мои отпускные тоже пока были почти целы. Я здорово потратился только на билеты и на персики. Еще на виноград. Никогда не ел столько свежих фруктов
              Еще несколько раз мы оставались в лагере вдвоем. Чувствовал я себя неловко, как и она, наверное. Говорили мы теперь мало, больше читали да пили чай. Немножко целовались и валялись в обнимку. На пляж бы я теперь с ней не пошел ни за что - стоило мне увидеть Галину, даже в купальнике, и у меня вставал на весь день. Стыдно же.
              Кажется, я застудил почки. Ночью в палатке от земли такой холод. Сильно ломило внутри, опухли и болели яйца. Только зажили ожоги на плечах, и на тебе. Обидно.
              Конявин не одобрил моего решения уехать. Сказал, по здешней жаре если что и застудил, так через день пройдет. А я подумал, если сразу не прошло, дальше только хуже будет. Как знаешь, говорит. Жаль вообще-то. Здесь же пиздато, правда?
              И надо же, какое совпадение - только я утром собрал рюкзак, пришли менты с лесниками. Срубили Серегину палатку и велели уезжать, пока в спецприемник не забрали. Хотели оштрафовать нас за костер, да пожалели. Так что я не очень расстраивался. Все равно стоянку пришлось снимать.
              Пока я ехал в Симферополь, болезнь моя исчезла. Начисто.
              Зато дома обнаружилась другая. Оказалось, мы все поймали какую-то инфекцию, при которой любая ранка не заживает и гноится, превращаясь в больнючую язвочку. Особенно повезло Конявину, который после Крыма торговал газетами в московских электричках. Наступил сентябрь, шли ливни, а Конявин ходил в рваных кедах. Мозоли на ногах мокли и гнили, к тому же он не лечился. В конце концов его выгнали со вписки.
              По ночам в вагончике щелкает калорифер. Можно застелить лавку полушубком, лечь и накрыться ватником. Работает приемничек. Сегодня утром в журнале записали, что в смену напарника украдено сорок штук готовой продукции.
              Заходят рабочие, просят стакан и уходят.
              В двухэтажном доме по соседству с фабрикой живет мужик лет сорока. У него на правом запястье большая татуировка - пацифик. Мы с ним здороваемся.
              Утром надо открыть дверь и впустить белого голубя. Он прилетает поесть хлеба. Сторожа оставляют хлеб в миске, на полке. Потом голубь улетает. Сменщик говорит, он совсем ручной.
              Включаю прожектора. Когда тепло, сажусь покурить на ступеньки вагончика. Но это летом. А сейчас ноябрь, и я спешу к калориферу. В литровой банке бурлит кипяток. Водки я здесь не пью.
              В сторожке есть телефон. Раньше я иногда звонил Ольге и звал ее на чай. Потом она переехала к мужу. Там телефона нет.
              Звонил из Питера Серега. Они с Галкой ходили в загс, но там очередь на два месяца. Конявин ремонтирует квартиру какому-то старичку. Уже больше года, как мы ездили в Симеиз, а рубцы от крымской язвы еще видны, особенно когда помоешься.
              В детстве я ездил с родителями в деревню, где родился отец. У него там остался кирпичный дом, точнее, доля в этом доме. Как-то мы ходили в сельпо, и на обратном пути видели бабку. Она лежала в траве на обочине, спала пьяная, а рядом валялась порожняя бутылка. Бабка была очень старая, она с шумом выпустила газы, когда мы проходили мимо. Тут же шла незнакомая тетка, она засмеялась и сказала: вот, разлеглась посреди дороги, да еще пердит. Мы тоже долго смеялись, хотя бабка лежала вовсе не на дороге, а только на обочине.
              Этим летом в отпуск я поехал в гости к Давиду, в Каунас. Оказалось, они бедствуют. Из-за простоев Давиду почти ничего не платили. У меня тоже было туго с деньгами, но мы все-таки несколько раз попили кофе в старом городе, там очень красиво. Еще мы пили местное темное пиво "Портерис". На третий вечер мы сели смотреть телик, и вдруг, когда я увидел заставку "Вестей", мне страшно захотелось домой. Так что я даже заплакал. И я уехал на следующий день.

              15

              Звонок. Для воскресного утра это событие.
              - Слушаю!
              - Але, Кира? Братца своего позови скорей!
              Это Вишневский, меломан и лакомка. Чудеса.
              - Киры нет, Игорек, поэтому позвать меня она...
              - Але, Серж, не вешай трубку! Подожди, я сейчас!
              Разъединили. Поставить чайник он мне еще позволит, а вот выпить кофе уже не даст. Стоило бы перенести аппарат из передней на кухню. Сказать разве Марии Наумовне?
              - Слушаю.
              - Але, Серж?
              - Лева, ты, что ли?!
              - Серж, ты дома?
              - В смысле?
              Пыхтение. Между прочим, междугороднее.
              - Иди-от!
              Бросил трубку. Сам-то умен?
              Вообще-то, если они с Осипом снова не в ссоре, за ночь можно было придумать дюжину вопросов куда более интересных. Например, помню ли я, сколько стихов нужно было заучить Тому Сойеру, чтобы получить награду, доставшуюся мальчику из немецкой семьи. Я бы сказал, что забыл, и тогда бы трубку захватила Машка и сказала бы мне, что Ганс мудак, потому что не хочет больше пить. А Осип бы сказал, что их любимый книжник постригся в монахи и открыл у метро бар для духовенства, в маленькой деревянной церкви. А Лева бы сказал, что закодировался, и я бы, конечно, не поверил, потому что ранним утром в воскресенье только пьющий и звонит. А непьющий и бездельник ни за что не позвонит.
              Ни за что не стану перезванивать. Пусть черт лысый ему перезванивает. Потому что белая горячка вовсе не повод для телефонного хулиганства, что бы ни полагал на этот счет...
              - Слушаю!
              Я сегодня котируюсь.
              - Але, Серж?
              - Да, Игорек.
              - Ты еще не ушел?
              - Нет, Игорек, не ушел. Более того, если ты мне позволишь, я с удовольствием выпью с тобой кофе и выкурю сигарету, потому что я вообще никуда не тороплюсь. Если ты не в курсе, сегодня воскресенье.
              - Ты что, ничего не знаешь?
              - Как посмотреть, как посмотреть...
              - Ага. Ну, раз ты ничего не знаешь, тогда... извини за беспокойство!
              Вишневский исчез. Кира бы нипочем не удержалась. "Мазью натираться побежал, толстомясый. С криком "Невидима!" прыгает теперь под окошками, маргарит". Вишневского она не любит.
              За окном футбольное поле. Весной, когда снега сойдут, мамы будут целый месяц отмывать собачье дерьмо от сапожков и туфелек своих вундеркиндов, а летом злосчастный выгон будет оттеснен на болота парка имени академика Сахарова (ранее - свиноферма "Минеральная"). Летом футболисты играют в три смены: по-купечески, с кряхтеньем и уханьем, мальчик едва успевает плескать на каменку русский квас, впрочем, из концентрата. Они приезжают на своих "Вольво" уже в купальных трусах, чтобы Салли могла увидеть его сразу же в купальных трусах. Осенью здесь грязь непролазная, а зимой, до десяти часов в будний день и до одиннадцати по выходным, нетронутый снежный ковер. Немногие желтые пятна оставлены еще ночью, однако, не собаками. Сколько собак в Медведково, боже мой!
              А не позвонить ли Осипу? Что-то он скажет, если услышит, что приснился мне "папой"? Умрем оба: он от смеха, а я от стыда. А потом за дело примется Машка, и я воскресну и умру вторично, на этот раз тоже от смеха.
              Или от ужаса.
              - Слушаю.
              - Сергей Васильевич, доброе утро. Я вас не разбудил?
              - Доброе утро, Владимир Алексеевич. Нет, все в порядке,..
              - Я хотел бы спросить у вас, Сергей Васильевич, если вы позволите, смотрели ли вы вчера вечером телевизор.
              - Да, Владимир Алексеевич, смотрел, только...
              - Вы имеете в виду, что мой вопрос как будто не имеет отношения к исторической поэтике?
              - Нет, отчего же, мы вполне можем, как мне кажется, рассматривать творчество Маркела Полевого в горизонте исторической поэтики, я бы даже попробовал сформулировать тему, например, так: "Клише советской прозы и их дальнейшие судьбы в дилетантской беллетристике девяностых"...
              - Безобразная проза, безобразная! Абсолютно никакая! Вы знаете, Сергей Васильевич, что в нашей науке принято противопоставлять понятия "писатель", имея в виду автора художественных текстов, и "беллетрист", например, Боборыкин. Так вот, в данном случае я бы предложил пользоваться замечательным украинизмом "письменник".
              - Да-да, "даже киевские письменники"...
              - Значит, вы смотрели вчера "До и после", Сергей Васильевич? замечательная передача, замечательная! Ну, не смею вас больше задерживать, успехов вам, всего хорошего. Передайте поклон вашей сестре...
              - До свидания, Владимир Алексеевич.
              Если позвонить сейчас Кире и передать ей этот поклон, то она обязательно спросит: "А вы как друг друга называете, по имени и отчеству, да? Он тебя - Сергей Васильевич, да? А ты его - Владимир Алексеевич?" И когда я, как всегда, отвечу что да, она рассмеется и закричит: "Вы оба знаете кто? Пи-сю-ны! Если бы ты не был студент, а он бы не был... ассистент? так это называется? если бы вы оба были пунки и наркоманы, вы называли бы друг друга знаешь как? Ты бы его - Хэнк, а он тебя - Лысый!"
              Но чтобы передать Кире поклон Владимира Алексеевича, нужно, чтобы ее муж, хозяин книжной лавки, выслушав мое кряхтение, помолчал; затем сказал: "Кира принимает душ", а затем вдруг закричал: "Кира! поговори со своим братом!" и, уже вовсе неожиданно, бросил трубку на рычаг. Проще самому дождаться звонка и не смущать себя подозрением, что сестра с самого дня свадьбы страдает фобией бактерий.
              Позвоню-ка лучше Осипу. Благо мы с ним не созванивались три года. Есть о чем поговорить.
              Расскажу, например, что приписал ему во сне авторство моей статьи о Гоголе.
              Когда я сказал ему, что собираюсь поступить на филологический, он спросил только, на сколько лет эта морока. И услышав ответ, сказал: "Выучишь десять лишних слов - дадут скидку".
              Восемь - ноль девяносто пять - занято.
              Восемь - ноль девяносто пять - занято.
              Восемь - ноль девяносто пять... Есть!
              - Алло! алло!
              - Ало?
              - Але, здравствуйте! Можно Осипа или Машу?
              - А их нет.
              Конец связи. Позвонить Леве?
              - Алло, будьте добры, Льва.
              - Спит он.
              Разумеется. Танцует, сколько силы хватает...
              По-прежнему... то есть...
              Как всегда.

              16

              Помню, приезжаю я раз в Москву, до того вмазаться захотелось. Первым делом на Тишинку. Купил пенициллинку с кубами, купил таблетки, купил баян. Потом, естественно, оказался в туалете (рядом с сосисочной, на Страстном). Потому что где, как не в туалете? Невольно мы, наркоманы, стали соседями мужелогов, деля с ними политый хлоркой уют теплого сортира, но эти бедолаги вырвались из подлинного андеграунда России, вышли на большую эстраду, а наше братство, за исключением, конечно, самых удачливых, по-прежнему хоронится в парадняках и публичных туалетах, навлекая несправедливый упрек в извращенности. Например, один мой друг той поры, рассказывая об одном "паровозе"... вам известно, что такое "паровоз"? это когда два торчка делят одну тяжку, изображая таким образом целующихся голубков; так вот, они с приятелем стояли на остановке автобуса и гоняли "паровоз". Мой друг, забыв о кайфе, смотрел вокруг и представлял себе, как все эти люди до единого сейчас думают: "Вот, блядь, пидарюги!" Ему было смешно, и он раскашлялся и выпустил на ветер половину "паровоза". Другой мой друг тех лет говорил, что "они" ненавидят наркомана за его одно, и даже не самое броское, свойство: способность хуй ложить на хавку и ебеж, то есть за то же самое, что раздражает обывателя в монахе.
              Вот так я и монашествовал в теплом сортире. Благодаря небеса за то, что оба куба попали не под кожу и не к оперу на стол, а прямо в желудочек и далее, от мозгов и до почек, от почек и до мозгов. И промывал баян водой из сливного бачка.
              А промыв, направился - куда? Правильно, в сосисочную, запивать таблетки пивом. Потому что колеса всухую, может быть, дают успокоение, но не дают веселья. А мне в тот день хотелось именно веселья, я был до синевы влюблен в одну московскую бабенку с тощими кривыми ногами и прекрасным отляченным задом. Мы с ней даже ни разу не поцеловались, если хотите знать.
              Мужиков вокруг нее было - что мух вокруг говна. Хотя если мне там кто и казался говном, так именно эти мужички с карманами, полными зеленых. А бабенка все понимала об моих чувствах, и блядовито снижала голос, когда я звонил, чтобы пожаловаться на похмелье (да-да, на похмелье, потому что Москва - не Питер, и пили мы едва не больше, чем курили. А уж курили мы до пароходиков в Аддис-Абебу. Зато если мы пили, то никаких пароходиков, никакой Абебы, и только Медведково лежало вокруг бескрайней степью, питая нас молоком кобылиц и кружа головы дымом бесчисленных костров.)
              Стоит ли говорить, что пивом я не ограничился? Ну конечно, я поехал к этой кривоногой бабенке, но это вечером, а до того у меня было время собраться с духом; то есть, первую поллитровку, выпитую на двоих с каким-то гопником в кожаной куртке, я помню прекрасно, но вот сколько поллитровок было потом? И кто принял во мне участие? потому что один я бы изнемог в этой борьбе, не говоря о меркантильной стороне вопроса. И отчего я вместо того, чтобы ехать к любимой женщине, сердцу своему вопреки, назначил какой-то соплячке свидание на этот самый вечер? Все это можно было установить только по косвенным источникам.
              Косвенные источники были таковы. Во-первых, около шести утра я проснулся на лестнице одного очень приличного дома по соседству с метро "Багратионовская". Во-вторых, пропали сумка с джинсами, тоже только что из пакета, кроссовки, в которые я был обут накануне, паспорт и заточка с рукояткой, очень красиво исполненная из обрезка латуни. В-третьих, моя майка оказалась разорванной на груди. Память, в свою очередь, подсказывала мне, что свидание соплячке я назначал как раз неподалеку, около ДК им. Горбунова. Многое объяснилось: на концерт меня не пустили, майку порвали там же, где теперь заточка, а все остальное ушло.
              Устроиться на работу тогда было уже очень просто. Не спрашивали ни трудовой книжки, ни рекомендаций, лишь бы работа была. В моем случае она просто-таки лежала на дороге. Оставалось протянуть руку и взять, и я ленился протянуть и взять, ленился уже больше месяца, не в последнюю очередь потому, что патрон категорически требовал, чтобы я обзавелся новыми брюками. Джинсики, покинувшие меня на лестнице очень приличного дома, были куплены как раз к этому случаю.
              Вечером того же дня, отловив в сосисочной нескольких старых друзей, я с шестой попытки выклянчил необходимое. Светлое послезавтра принесло мне черную папочку агента по найму и гарантированный доллар за выезд. Выезды случались по вечерам, а день проходил за пивом. В сосисочной. Клиенты были недовольны. Но, имея единственный случай увидеть мою опухшую внешность, доложить по начальству они не могли - не хватало времени. Им даже в голову не приходило, что в этой системе есть лишнее звено, а если и приходило, то там и застревало свиньи свиньи свиньи жирные свиньи и ушел я по блядь собственному хотя нигде не записано говна этого книжки трудовой с меня не спросили, я уже говорил. Лето было.

              17

              Звонок.
              - Слушаю.
              - Сынок, ты знаешь, что сегодня похоронен Трембак?
              - Мама?..
              - Сегодня похоронен Трембак на Улыбышевском, панихиду служил отец Алексей.
              - Подожди, мама, что ты такое говоришь? У вас все нормально? Отец здоров?
              - Здоров, передавал тебе и Кире привет, просил измерить в шагах расстояние от Медного всадника до здания Сената.
              - Обязательно, а умер-то кто? Тетя Клава? Из наших кто-нибудь?
              - Трембак!
              Разъединили.
              Да что они сегодня, с ума все посходили?
              Звонок. На этот раз в дверь.
              - Лена!

              Лена Медведь собственной персоной, раскрасневшаяся, в трех свитерах и с рюкзаком за плечами, с тем же самым, что был с ней когда-то в Крыму, стояла в дверях, только что с трассы!

              И сразу же, еще не сняв рюкзака, пока я двигал табурет, искал и находил тапочки, а затем бегал с чайниками в ванную и оттуда к плите и обратно в переднюю, начала говорить, и долго не давала мне вставить ни слова:
              - Помнишь, Владимирский, давно, в Ленинграде, когда ты делал ремонт в Доме милосердия, курил траву и слушал Марли, а я у тебя вписывалась, шли у нас разговоры о том о сем, и в том числе один; я сказала: вот, все умрут, останусь я одна, буду ходить крутая. А ты сказал: ах вот оно, значит, зачем это все, а я-то думаю - а это чтобы Ленка крутая ходила! Ну так вот что оказалось, дружок: не буду я ходить крутая, если все умрут. Поскольку они, то есть крутые, вот загадка-то их в чем. Никто им на самом деле не верит, в то, что они рассказывают, как было. А они и сами себе не верят!!!
              (Здесь мне удалось всунуть ей в руку чашку с чаем, а в другую - бутерброд.)
              - Им кажется, что они все придумали - поскольку если было, то где оно сейчас? И вот уже у меня все больше выпадает, не то что из памяти - из веры в то, что так было!..
              ...умер бы ты - закрылась бы последняя дверь. А ведь я была почти уверена, что тебя нет, ну, не почти - наполовину готова!
              Я опешил. Но остановить Лену было невозможно.
              - Ведь я же про тебя ничего не знала, по сути. Ты про меня тоже - ну и дружба! Обхохочешься! Теперь вот чуть-чуть знаю. И еще хочу узнать, ладно? А про бабу - ну ее. Бабы - они все такие. Вот подожди, ты еще себе такую бабу заведешь, они все заплачут. А тогда мы с тобой опять же так сильно дружить не будем, как, может быть, будем сейчас. И это правильно - а вот что я сказать хочу: идешь, бывало, по трассе, чучело чучелом, не поймешь даже, мальчик или девочка. И спокоен: думаешь - значит, точно хороший человек остановится...
              Дольше терпеть я не мог:
              - Лена!!! Не мельтеши! Какая баба? Что ты хочешь узнать? С чего бы вдруг я умер?
              Лена внезапно превратилась из бешеного помидора в японскую куколку и, словно вспомнив, что у нее помимо слов есть и мимика, растянула губы в улыбке и лукаво, но очень медленно подмигнула. А потом, увидев, что я не спешу изобразить на своем лице ошеломленную гримасу инсайта, вдруг совершенно растерялась. И мне пришлось едва ли не пять минут уговаривать ее и даже утешать и гладить по голове, прежде чем она осмелилась просто откашляться:
              - Кхх- кххум!
              Вышло значительно и даже предостерегающе. Затем она спросила очень тихо:
              - Где Кира?
              - Надеюсь, что у мужа.
              - Ты не звонил им сегодня?
              - Нет.
              - Отлично. И не звони. Если позвонят сюда, трубку не поднимай. Теперь скажи мне, пожалуйста, одну вещь: ты телевизор вчера смотрел?
              - Это новый каламбур или этикетная формула, вроде "ты уже поел?" у корейцев?
              - Я серьезно.
              - Я тоже. Ты сегодня уже вторая.
              - Смотрел или нет? "До и после" смотрел?
              - Мой старший коллега сегодня специально позвонил, чтобы задать мне этот вопрос.
              - И что ты ему ответил?
              - Что смотрел!
              - А на самом деле как было?
              - Лена, я тебе отвечу, а потом я тебя убью. Я смотрел "До и после" с самого начала вчера вечером в субботу до самого конца сегодня утром в воскресенье, и не увидел ничего, что стоило бы такого телемарафона. А теперь - …
              - Во-первых, вчера была пятница. Во-вторых, сегодня суббота.
              - Шаббат шолом.
              - В-третьих, ты сейчас сделаешь вот что. Немедленно оденешься и отправишься на... не перебивай! отправишься на дачу к одному моему приятелю. Возьми ключи! Там сейчас никого нет, и, если повезет, ни одна падла тебя не заметит. Спрячешься в доме и не высунешь носа по крайней мере семь дней. Консервов там достаточно, воду и спички постарайся экономить. Не включай электричество и дожидайся меня.
              Я понял, что она говорит серьезно. А она поняла, что я по-прежнему ни о чем не догадываюсь. И тогда Лена Медведь опять растянула губы в улыбке и, медленно подмигнув, шепнула:
              - Тетрадь.
              И, выдержав паузу, сказала обычным голосом:
              - А теперь запоминай дорогу.

              "Это очень просто: садишься на Белорусском вокзале на электричку на Можайск или Бородино. И едешь до станции Садовая. Вот ехать, правда, далеко - полтора часа. Но ничего. Для настоящей дружбы расстояний не существует. А едешь ты в последнем вагоне. Когда ты выходишь, ты спускаешься с платформы и, ничего не переходя, идешь немного назад, и, у второго деревянного (там есть еще бетонные, они тебе не нужны) столба с отставленной ногой, видишь тропинку, уходящую в лес. Ты идешь по ней где-то полчаса, и выходишь к дачам. Но эти дачи тебе не нужны, ты их обходишь по полукругу, выходишь в калитку и входишь в калитку прямо напротив, через дорогу. Над калиткой написано "Росинка", а дом - №...".

              Я стою в выпачканном тамбуре. Спиной к цыганам, рабочим, пэтэушникам, милиционерам. Проходят бабушки в платочках и кошелки в вязаных шапочках. Проносят младенцев в стеганых конвертах. Тащат коляски, мягкую мебель и эмалированные кастрюли. Пьют пиво, лузгают подсолнухи, зовут кого-то матом. Подросток в петушке "Riboc" без энтузиазма отхаркивается на оконное стекло и, дождавшись, когда стечет, плюет снова.
              За окном белое поле. Линии электропередачи, вилочки рощ, рядом с вагоном смешанной породы лесок, и снова белое поле. На белом поле церковь из красного кирпича, недавно отремонтированная. Замерзшая река, лыжники, непременная желтая будка, черные птицы ходят по снегу.
              Все курят.
              Я тоже курю и смотрю на столбики с цифрами. Осталось уже немного, пять или шесть. Уже час пытаюсь заснуть.
              Мужчина в полушубке и с татуировкой "золотые ворота" на тыльной стороне левой ладони, поросшей коротким рыжим волосом, спрашивает меня, сколько время. Молчу, потом отвечаю:
              - Без понятия.
              Он отходит к противоположному окну и там заговаривает с невысоким армянином в кожаной куртке. Оба смеются и стучат каблуками в стенки тамбура. Потом мужчина в полушубке выходит за дверь и там шумно мочится. Справив свою нужду, идет в следующий вагон.
              Через наш пробирается слепой с жестяной кружкой на узком ремне и детской гармонью. Он играет "Утро красит нежным светом...", некоторые подают. Я вспоминаю отца: тот в свободную минуту упражняется на игрушечном аккордеоне "только правой". В его репертуаре песни "Светит месяц", "Коробочка", "Сулико" и нечто под семейным названием "полька". С последней мелодии когда-то началось мое музыкальное образование. До-ми-соль-ми-ля-соль-фа, ля-соль-фа, ля-соль-фа. До-ми-соль-ми-си-ля-соль, соль-фа-ми-ре-до, до.
              Телу зябко и неуютно. Я вытягиваю манжеты свитера, убирая туда кулаки, запахиваю воротник пальто.
              За слепым, оказывается, идут контролеры.

              Контролер всего один. Это худой мальчик в телогрейке и брезентовых брюках, высокий и очень разболтанный, с почти молочной кожей и прыщом на скуле. Кажется, немой. Спереди на ушанке вмятина - след кокарды. Пока он сумел протиснуться через вагон, тамбур на три четверти опустел, и теперь я здесь единственный "заяц". Возможно, немой захочет выписать штраф и потребует деньги или паспорт. Вдвоем с Леной мы смогли собрать рубль и копеек шестьдесят мелочью, из них восемнадцать я потратил под Волочком на буханку черного и в Химках купил пачку "Беломора", остается рубль девятнадцать. Паспорт мы сожгли над проточной водой.
              Я нашариваю в вельветовом кармане монетку в десять копеек и пятачок и с кивком головы протягиваю, смотря немому в глаза. Мальчик машет рукой, но деньги берет и, толкая меня в плечо, снова машет, указывая за окно и помыкивая. Из-за поворота пути наплывают трехэтажные панельные дома и ели. Приехали.

              Прошагав сорок минут по бугристой дороге, которая то резко идет под уклон, то делает крутой поворот, понимаю, что заблудился. Сворачиваю на недлинный бульвар, где в этот час есть надежда встретить хозяйку, вышедшую за батоном, или отдыхающих, оставшихся дома ради суеты выходного дня. Ряд блочных коттеджей из ракушечника заканчивается маленьким сквером с памятником Горькому. Туда сворачивают две дамы, одна с детской коляской.
              - Ой, да вы же совсем не в ту электричку сели! Вам нужна была Ржевка-Владимирская, а вы поехали на Ржевку-Люберецкую. И туда, и туда поезда идут с Курского, только Ржевка-Владимирская - это Горьковское направление, а Ржевка-Люберецкая - Казанское. До стрелки они идут вместе, а потом наш поезд поворачивает направо. Видели от поворота кремль и белую церковь пирамидкой? Вот это Ржевка-Владимирская и есть. Там же у нас музей-мемориал семнадцатого века, очень много интуристов по выходным. Да вы не расстраивайтесь, это совсем недалеко. Выйдете сейчас через сквер и от дорожной развязки ступайте по той дороге, что левее и вниз, в двадцать минут будете на станции, там и ларьки, и универсам, и кинотеатр...
              Выхожу через сквер. За автобусной остановкой - столб с красно-белым треугольником, левее и вниз от столба идет неширокое шоссе. Ярко светит солнце сквозь широкую листву. Мимо проносятся легковые автомашины.
              Примерно через пятьдесят минут, проклиная про себя общительную мамашу, останавливаюсь около двух молодых людей восточной внешности, которые на обочине шоссе устраивают что-то вроде походного мангала.
              - Поворот пропустил, дорогой. Километра полтора назад пройдешь, и сверни налево. Оттуда и десяти минут не будет...
              Поднимаюсь обратно. В кусты уходит тропинка, совершенно раскисшая, так что Чарли сразу начинает скулить и соглашается ступить в холодную грязь лишь после второго, уже нешуточного окрика. Скоро, впрочем, мы оказываемся на широкой обочине поля, которую гладко натаптывают дачники и солдаты стройбата, стоящего неподалеку. За березовой рощей открывается вид на белые палаты кремля.
              Обойдя универсам (не солгала общительная дама в сквере!), спускаюсь в подземный переход, который наконец-то выведет меня к платформе Ржевка-Владимирская. Сталкиваюсь с юношей в майке-"лимонке", которого тащит за собой на цепи среднего веса боксер. У ларька останавливаюсь, чтобы купить пива. Маленький армянин в кожаной куртке прирос к игральному автомату.
              Мимо идут два парня в стройотрядовской форме, хохочут и пьют пиво на ходу, обливая бороды, рюкзаки и спину маленького армянина. Один, левой рукой зажимая ля минор, большим пальцем правой, не выпуская бутылки из жмени, лупасит по струнам и урывками поет "кум докушал огурец..." и так далее. Другой, обернувшись ко мне, подмигивает и, не останавливаясь, спрашивает:
              - Конец света - это психоз, верно?..
              Армянин поворачивается к нам лицом и рычит, улыбаясь:
              - ...!

              18

              Настоящим спасением для меня стало усвоенное в юности умение печатать вслепую. Утром по дороге на работу Кира заходит, чтобы убрать постель и помочь сделать туалет. Потом она промывает мне пролежни и кладет на них мазь, делает со мной гимнастику и пересаживает в коляску. На кухонном столе она оставляет завтрак и обед в горшочках, завернутых в полотенца, а рядом с печатной машинкой - стопку бумаги. За ужином, если позволяет время, читает вслух, исправляя опечатки. Потом сестра уходит.
              Днем, если мысли достаточно ясны, я подъезжаю к письменному столу и настукиваю страничку - другую. Нам с Кирой очень нравится выбрать абзац или несколько из напечатанного, чтобы я мог затем под ее диктовку вставить сюда отобранный фрагмент (я никогда не разрешаю сестре выполнять за меня эту работу). Иногда по воскресеньям она читает мне все с самого начала.
              Мне тридцать лет, из них шесть я почти полностью парализован и совершенно слеп. Не буду скрывать, что в моем увечье повинен я сам, точнее, одно пагубное пристрастие молодости. Слепота и отчасти паралич стали следствием инсульта, и это большое везение, что совершенно не пострадала речь. Впрочем, обращаться с ней к кому-либо помимо сестры мне случается нечасто. Сам инсульт был вызван нерасчетливо принятой дозой перветина, возможно, что и не очень хорошего. Такие просчеты не так уж редки.
              Наибольшие хлопоты в нашем с сестрой быту (она живет относительно неподалеку со своим мужем, хозяином книжной лавки; собственно, на его деньги она и сняла для меня квартиру в Петербурге, чтобы не продолжались обременительные для наших уже немолодых родителей заботы по уходу за инвалидом) связаны с очисткой кишечника. Раньше я пользовался слабительным. Но со временем потребовались дозы чрезмерные, если иметь в виду состояние микрофлоры, а паралич мышц ануса делал эту процедуру попросту слишком грязной. Поэтому теперь мы применяем шланг с наконечником от клизмы, который соединяется прямо с водопроводным краном. Этот своего рода ватерклозет я посещаю раз в два или в три дня, по необходимости. Что до недержания мочи, то в наши дни эта проблема практически решена фабрикантами памперсов.
              У меня есть радиоприемник с коротковолновым диапазоном, и таким образом я могу keep to date во всех интересующих меня областях мировой политики и культурной жизни. Скажу по секрету, что всем глубокомысленным комментариям политологов я предпочитаю передачи Петра Вайля и Александра Гениса. Три раза в день я подъезжаю к двери в коридор, в проеме которой укреплен турник и подтягиваюсь на руках, не вставая, естественно, с коляски. 13
              Что до полноты присутствия моего смысла в этом тексте, то за нее я беспокоюсь в последнюю очередь. Пресловутая "всегда - уже - сделанность" письма отступает в сторону, когда речь идет о телесной криптограмме. Каждый троп и каждая лакуна могут быть нащупаны, каждый рубец или спайка отвечают хиазму или асюндетону, короче, это мое мясо. Если угодно, это история болезни, но такая, которая скрупулезно описывает не только все переломы и компрессии, но и любой задетый хирургом комочек плоти. Об отчуждении тут можно говорить разве что в смысле отчуждения рентгенограммы от чахоточного легкого. Я, впрочем, хотел бы, чтобы в одном (и только одном) пункте право читателя на актуальное присутствие смысла было ограничено, а именно: желая удостовериться в его телесных гарантиях, пришлите прозектора не раньше, чем станут явными несомненные признаки моей смерти. В остальном же прошу благосклонного любителя словесности поступать по произволению и от души желаю ему не встретиться, читая эти страницы, со своим Отцом. А теперь я пошел есть. И спать.

      1999                

              ПРИМЕЧАНИЯ

              1 - Если я только теперь начинаю слушать, то кто же слушал до этого?
              - Уж наверное, не я. Ведь у меня и телевизора нет.
              - Но ведь записывал-то я?
              - Значит, ты и слушал.
              - А теперь кто слушает?
              - Тот же, кто и раньше. Не умничай!

              2 "Ах, тебя надули?! Ну так поедешь рожать!"

              3 У капитана.

              4 Если кто не знает, чем там кончилось с сандаловым шариком, то вот продолжение: "Ученик поднимается в воздух, шесть раз облетает шарик, снимает его и вручает купцу. Когда Будда узнает об этом, то за такую профанацию он изгоняет ученика из общины".
              Или по-другому: "На магнитофон была записана тарабарщина, состоявшая из набора слов восточных языков и сопровождавшаяся музыкой".

              5 В Китае, например, мужчин примерно на 21 миллион больше, чем женщин, в Индии - на 18 миллионов, в Пакистане - почти на 5 миллионов.

              6 Даже странно, что эти странички потребовали такого количества примечаний. Последние выписки вроде бы из Пелевина.

              7 Одно слово капитана здесь запикали.

              8 И здесь тоже заглушили.

              9 Это цитата.

              10 См. прим. 1.

              11 Можно сколько угодно тешить себя людской доброжелательностью, но у нас сегодня снова слишком тепло, и я опять вспоминаю жесты и междометия, и целые фразы, и всю долгую предысторию того, что выдается мною теперь за психиатрический казус или факт литературы. (А ведь, казалось бы, совершенно неважно, что именно произошло на самом деле, если в действительности могло произойти все, что угодно, и даже более того.)

              12 Просто не могу удержаться. Одна родственница моих знакомых (замечательные люди) перенесла инсульт и, будучи прикована к постели, делила комнату с взрослым сыном. Он не стеснял себя в проявлениях, мамой же, напротив, пренебрегал. Эта достойная женщина всякий раз, оказываясь невольной свидетельницей эротической активности сына, выражала свое негодование единственным доступным ей на тот момент возгласом: "Вдобавок!"
              Прошу прощения.

              13 Недавно хозяйка на паях с сестрой сделала ремонт в моей квартире, и теперь повсюду слышен приятный запах масляных белил. Он мил мне со школьных лет: запах свежей краски знаменовал или начало каникул, или новый учебный год. Новые учебники, чистые тетрадки... Но нет большей нелепицы, чем выкрасить кирпичный дом! Нашу красную пятиэтажную школу выкрасили суриком, когда я учился в шестом классе, и с этого дня она стала совсем чужой. Так называемая "взрослая жизнь" началась для меня, когда старый добрый кирпич задохнулся под слоем сурика, как тот китайский профессор, замученный хунвейбинами. Те тоже использовали сурик и, я уверен, такого же цвета.


Санкт-Петербург                       


Того же автора        К содержанию

Основатель проекта Алексей ВЕРНИЦКИЙ
Редактор Сергей СОКОЛОВСКИЙ
Написать автору