Я перебираю травы пальцами и разговариваю сам с собою. Негромко. Негромко совсем. Я говорю: "Вот эту траву я знаю, это полынь". Ее знают все. Большинство из тех, кого знаю я, по крайней мере ее знают. А вот этой травы много, но она мне незнакома. Только на ощупь, да и то не всегда точно. Травы танцуют. Извиваются. Все. И полынь, и эта незнакомая мне, и еще много других, незнакомых тоже. И тогда я спрашиваю себя, спрашиваю с удивлением: "Неужели я знаю только полынь? Только..."
Вот эту вот траву я считал в детстве пшеницей, а когда немного подрос – дикой, но все равно пшеницей. Теперь, когда я подрос совсем, я в этом сильно сомневаюсь. Травы шепчут, травы поют шепотом. Вон на той уже пожелтевшей, сухой, отчаянно вцепившись в тоненький блестящий стебель, повис черный муравей. Можно его аккуратно снять. Можно обломать травинку и тихонько положить на землю. А можно просто щелкнуть пальцем и тогда ветер, подхватив, унесет его. Здесь, если присмотреться, среди незнакомых трав окажется очень много муравьев. Занятых. Озабоченных. Степной ветер – собиратель запахов, любимец трав. Он один, их много. Он один танцует со всеми и от каждой уносит часть ее аромата. Он приносит его мне и я упоенно пью этот коктейль, вмешивая в него запах пота и недалекого моря. Полынь щекочет мне щеку. Полынь гладит мою трехдневную щетину своими нежными пальчиками. Полынь жалеет меня. И если только эти с собаками, которые ищут меня, пройдут мимо, если степной ветер не пригнет незнакомые мне травы слишком низко, увлекшись танцем, а псам заложит носы аромат степи, тогда я доберусь до моря, которое уже слышу. Которое совсем уже близко. Доберусь и спасусь. Вот потом я вернусь сюда, чтобы отблагодарить. Я выучу названия всех незнакомых мне трав и лежа в них, уже как в знакомых, без страха буду смотреть в небо и шепотом подпевать им. Только пусть эти с собаками пройдут мимо.
– Так что ж мы, господин майор? Там этой травищи по пояс – ни рожна не видать! Еще и ветер, все ходуном ходит! А Брут с Найдой как взбесились: то за бабочками, а то друг за дружкой! Так что ж мы?
– Вот так полковнику и объясните! Сами! И про Брута, и про бабочек... Брут у них взбесился! Ветер у них! Бабочки! Да вы хоть знаете, кого вы упустили? За ним же пятнадцать душ, и все детишки! Вот так полковнику и расскажите, ходуном, мол, все, ветер и Брут с бабочками! Мать вашу...
ПРО КОЛЮ
Коля Пилипенко бросал пить. По-научному. Колю достала жена, ее подруги и хроническое отсутствие денег. Бросал в общем-то Коля не впервые, но по-научному – дебютировал. Юрий Павлович со второго этажа – мужик грамотный, к наукам причастный, говорил Коле намедни, поводя перед его, Колиным, носом своим зачерниленным пальцем: "Ни в коем случае не отказывайтесь от спиртного напрочь! Упаси Боже! В этом таится главная, и я бы даже сказал – роковая, ошибка! Такой излом психики не может пройти бесследно! Запомните это, Николай!" Юрий Павлович одергивал серый, собирающийся снизу пузырями пиджачок, деловито осматривался вокруг и, кашлянув, предлагал: "Еще по сто?!" Коля кивал, пил, но все помнил. Выпив "по сто" Юрий Павлович рекомендовал литературу. Коля улыбался и виновато повторял: "Да не запомню я..." Тогда Юрий Павлович открывал измятый, черного кожзаменителя портфель и, достав принадлежности, писал после еще "по сто":
...Великий австриец, но вряд ли; потом еще один; потом фамилией как столица из фильма про Плейшнера со Штирлицем; и более или менее понятное "Алкоголизм – 100 вопросов и 100 ответов".
По утру, испросив у жены "пару копеек" и не получив их, Коля пошел в букинистический.
Еще до того как начал пить, Коля любил осень, особенно утром. И сейчас вспомнил это настолько отчетливо, что чуть было не заплакал. Грусть проникала в Колю через нос дымом, через уши – печальным шумом умирающих листьев, и еще через глаза – злыми от этих листьев дворниками в рыжих под цвет жилетках. На перекрестке возле гастронома мальчик лет семи с красным в горошек трехлитровым бидоном, дернув Колю за рукав, спросил:
– Дядь, а как же мне теперь дорогу перейти?! Я уже давно стою, а он все желтый и мигает! Желтый – это внимание! А зеленого, что можно идти, – нет!
Взяв мальчика за руку, Коля перевел его через дорогу, с восторженным умилением ощущая крепкую хватку детских, вверившихся ему, пальцев. Перейдя дорогу обратно, он уверенно и твердо направился домой.
В квартире пахло кошкой, почему-то керосином и жареной картошкой. Громко, но нецензурно ругались в телевизоре хорошо одетые мужчина и женщина. Женщина плакала и грозилась уйти. Мужчина огрызался.
Коля остановился в коридоре, скрипнув половицей. В этот момент мужчина в телевизоре сказал женщине: "Сука ты!.." Женщина, взвизгнув "Вот до чего дошло!", выскочила из кадра.
Коля пожал плечами и позвал жену:
– Иришка!
В ближнем к телевизору кресле вздрогнула голова в бигудях и, не обернувшись, прошипела:
– Что?! Уже? Ско-отина! Не мешай!..
Мужчина в телевизоре по-сволочному усмехнулся и закурил. Коля снова пожал плечами и молча вышел из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь. Поднявшись на второй этаж, он позвонил в 26-ю квартиру. Зашаркали. Открыли. Опухший Павлович в телесного цвета кальсонах испуганно спросил:
– Ты чего!?
– Дурак ты, Палыч, – вежливо улыбаясь, сказал Коля, и достав из кармана скомканую бумажку с рекомендованной литературой, указательным пальцем запихал ее в удивленно разинутый беззубый рот Павловича.
Дворняга Павловича Тошка, равнодушно наблюдавшая за этой сценой, склонила голову набок и широко зевнув, лениво тявкнула.
– Дурак…– повторил Коля и, развернувшись, начал спускаться по лестнице.
Вслед ему, сквозь набитый мудрыми австрийцами рот, что-то вещал Павлович.
– Дурак… – теперь уже тихо шепнул Коля. – Дурак.
Домой он заходить не стал.
__________________________
Коля мой сосед уже лет пять. В квартире у него очень много пушистых ковров и нет телевизора. Нет у Коли и жены. Еще Коля не бегает по утрам и очень любит "Каберне", пьет его много, разводя теплой кипяченой водой. Никогда за пять лет не видел я Колю "выпимши", и, честно сказать, вообще не верю во всю эту историю. Часто, когда Коли нет дома, стучат ко мне серьезные люди при галстуках и оставляют по предварительной договоренности важные бумаги с печатями для Николая Борисовича. Я складываю их в прихожей под зеркалом и вечером, когда с массой извинений, виноватой улыбкой и бутылкой "Каберне" приходит ко мне Коля, передаю ему. Потом мы идем на кухню, ибо в комнате у меня господствующее положение занимает телевизор, подчиняя своему гипнотическому оку шкафы, ковры и, в особенности, кресла и диван. Там под шум газовой конфорки мы пьем вино. Молча. Я – непроницаемо багровое, Коля – легкомысленно розовое. Разведенное. Прозрачное.
Уж не знаю, о чем думает в это время Коля, я же, растирая терпкую жидкость языком о нёбо, думаю о том, что если, может быть, вся эта история – правда, то мой сосед – обладатель величайшего знания по научному бросанию пить с сохранением психического равновесия. Мой кот Алеоп, по версии старухи, торгующей у зоологического друзьями человека, – исконный сибиряк, с мурлыканьем трется об идеально отутюженные шерстяные брюки Обладателя, заискивающе заглядывая ему в глаза. Иногда Коля гладит его и шепчет: "Умница".
Вчера вместе с Колей пришел крепкий парень лет двадцати трех в джинсовом костюме и с ящиком. Поставив ящик на пол, он отряхнулся и, посмотрев на Колю, спросил:
– Так я пойду, Николай Борисыч?
Коля кивнул, поблагодарил и извинился. Парень сказал: "Да что вы…" и ушел. Когда дверь закрылась, Коля, неуверенно улыбаясь, показал на ящик:
– Тебе…
– Да что вы… – начал было и я.
– "Каберне". Ты завтра уходишь?
– Да, на полгода. Под флаг.
Коля кивнул, улыбнулся еще печальней и, сказав: "Не обижайся. Удачи!", – вышел. Вслед ему я опять сказал: "Да что вы…"
Наверное, Коля часто слышит это "Да что вы..." Может быть, иногда с добавлением "…в самом деле!"
А сегодня, часа в три, ко мне постучал небритый и немолодой мужчина в сером, мятом костюмчике и несвежей сорочке.
– Николай Борисович здесь живет? – почему-то с вызовом спросил он.
– Здесь живу я , – без вызова ответил ему я.
– А Николай Борисович?..
– Напротив, – я указал на дверь.
Мужчина замялся. Вдруг, взорвавшись, прокричал: "Тогда передайте ему, что сам он дурак!" – и устремился прочь. Опешив, я сдавленно проговорил ему в спину:
– От кого, от кого передать-то?
– От Юрия Павловича, милок, от Юрия Павловича, – обернувшись на ходу, выпалил он прежде, чем выскочить из подъезда.
Я сижу на чемоданах, прижав к животу теплого Алеопа. Сейчас за нами заедут. Я думаю: "Вот так-то, Алеоп, вот так-то..."
