Мы прожили всю зиму на пареной репе. Что проще?
Под сугробами время студеное, край бобылиный.
Псы молчат, грея лапы под лавкой, не жалуя дрожью
Птиц озябших, с тоски промышляющих мерзлой рябиной.
Прислони к слюдяному окошку льняную ладошку.
Как презренный маляр, испохабь ледяные узоры.
И увидь те же: лавку, подкову, икону, лукошко.
Сквозь прозрачные вещи метель проявляет свой норов.
Пятипалое черное зеркало. Слышно,
Как наружу из ходиков выйти пытается время;
Как на поиск насущного вышли настырные мыши,
Как сверчки предаются за печкой бессмысленной лени.
А чего ты хотел? В эту злую безлюдную зиму
Вещи тоже промерзли насквозь. И твое отраженье
Умудряется прятать снежинки в ресницах, во имя
Глаз твоих, улыбаясь, как в старое доброе время.
Нынче рано стемнело. Ныне странно бояться природы.
Все, что мерзнет снаружи, весной обернется рябиной.
Это зеркало станет озимым безвременьем года,
Оставаясь условием жизни в краю бобылином.
* * *
Твой дом игрушечный, твоя игрушечная крепость
Скрипит резными ставнями без умолку.
И человеческое – дальше, чем окрестности,
И палисад который день встречает сумерки,
И завораживает чтение неспешное
Стихов печальных одноклассника вчерашнего.
И за оконцем дикая черешня
Неслышно превращается в домашнюю.
* * *
Вале Малому, с любовью
У малого мира сего под ногами не почва,
В его голове неразумной витает Борей.
Он хочет, чтоб пища была по возможности, сочной.
А если уж сочной никак, то хотя бы скорей.
Подойники будут полны молока, будто груди мулатки,
Рязанская сытая рожа светла и кругла.
Как быть не от мира сего, коли весь, без остатка,
Он чай допивает, и, крошки смахнув со стола,
Пытается влезть на такую чудесную печку.
Где мысли не трогают, где офигенно тепло.
Емеля балдеет. Емеля балдеющий нечто
Такое чудесное. Все остальное – фуфло.
АВЕНТЮРА
Убили Зигфрида! Красавица, не плачь.
Всё это было столь давно и столь неправда.
Поставим крест на этом общем месте,
Поставим свечку в голос и забудем.
И в этом память. Медальоны прячь - не прячь,
Твоё лицо их выдаст на потеху
Какому-то лихому человеку.
И чем бы все ни кончилось, награды
Достанутся не нам, а мертвым людям.
И что с того, что мы любимы навсегда,
А года хватит, чтоб забыться и расстаться.
И крестик обладает очень новым,
Но Зигфриду совсем не ясным смыслом.
Хотя и тот он понял лишь тогда,
Когда был рыцарем коленопреклоненным.
Вода в ручье имела вкус измены.
Помянем в голос уязвимых, и красавиц,
Испачкавших свои колени пылью.
POST SCRIPTUM I
Торговля пивом и кофе, общепитовский столик.
На небольших сосудах с перцем и солью
инициалы имен (salt & pepper).
Ты говоришь, что не стоит труда, и пепел
твоей сигареты на столике ставит точку.
Это бессмысленно. Странный, однако, почерк.
И в раздражении пальцы,
как будто жестом
можно убить двух зайцев,
тяжелым перстнем
на пол сбивают солонку. Примета. Дурно.
Я собираю соль, и, в поисках урны,
через плечо: что же, до скорой встречи.
Она уходит. Я ухожу, опуская плечи.
POST SCRIPTUM II
Хоть плачь, хоть не плачь,
Хоть на стену бросайся с кирпичной пыльцою в груди.
Хоть прожитый сон каждый день оставляй позади,
Как будто себя на пустом полустанке в Сибири.
Как будто пустяшную фразу, никчемную. Или
Напротив, осмысленный вздор (то есть, речь – ерунда)
Красноярск - Красноводск - надоело, ну, Караганда.
В стаканчике - кофе и водка, игра в города.
На стенке вокзала чуть стертые символы дробной страны. На "а", говоришь… Любишь яблоки? Алма-Аты.
И буквы ж/д расписания еле видны.
Прищурившись (ближе руки), беспокойная, ты
Потянешься к времени, выпьешь
Его по глотку, дотронешься до рукава:
Он вовремя? Если бы! – вроде.
Продолжим? – Сначала. – Пожалуйста, Гродно.
– Москва.
Ты что, там сидела?
Цитата и шутка – хорошая кода прощанья.
Ты, может, еще улыбнешься в дороге, когда
Тебя одолеет безмолвие. Скука. Молчанье.
