"Пойду дудеть," - говорит папа, берет тромбон в крепком, оббитом кожей чехле и уезжает в парк. Мы с мамой приходим к нему на танцплощадку позже.
          Эстрада огромная и голая. Когда музыканты отдыхают, включается магнитофон через усилители - меня тянет на сцену, я тихонько топ-топ, крадусь - мама с кем-то разговаривает - я по ступенькам, оглядываюсь - никто не гонит, никто не ругает - я отвешиваю первый пробный поклон в сторону прохожих, прислушиваюсь к музыке, вхожу в ритм - в моде твист - это проще простого, стоит только раз посмотреть- а я видела - начинаю невзначай, немного небрежно, беретик набекрень, юбочка плиссе, белые колготки - верчу попой - народ собирается, глазеют на меня, притормаживают - я подмигиваю со сцены, мне нужны глаза - помню, глаза горят, зрители улыбаются, шеи вытягивают - я делаю ручкой, в танце - воздушный поцелуй - зрители не выдерживают, отбивают такт, хлопают в ладоши - и я тоже, верчусь и хлопаю - толпу собрала - струится радость, волны-струны передаются - легко и свободно - танцуйте, зрители! - но они не могут, они - зрители, они просто смотрят и немного качаются под музыку. Я упиваюсь их восторгом и радостью, купаюсь в музыке и свете, кружусь, взлетаю. Сейчас сказала бы "ловлю кайф". Мама делает мне знаки, я - ей. Мама делает страшные глаза, я машу рукой "да ладно тебе". Наконец, мама взбирается на сцену - я успеваю сделать книксен и послать последний воздушный поцелуй. Мама утаскивает меня со сцены под бурные аплодисменты, народ кричит "браво!", а мама ворчит и волнуется - "ещё сглазит кто-нибудь".
          Играет оркестр. Попурри. Музыканты бравые, в красивых одинаковых костюмах-тройках, как с иголочки. Седой дирижер с пьяной фамилией Силяхин подмигивает мне, не переставая дирижировать. Он отметил, когда я дергалась под музыку, что у меня есть слух и чувство ритма. А как же! Курортники веселятся и танцуют. Вечный праздник и вечный день, вечное лето и вечнозеленый парк. Мы с мамой гуляем, шуршим по траве.
          Проминаю пространство, оно, прорезиненное, упирается, обволакивает, не пускает, тянет, тянет и тянет, верните меня в меня, отпустите в любовь, детский смех и причуды, я причастна былому, неотступная вредина. Воздушный поцелуй вам - всем, смотревшим на меня, всем, прошедшим и канувшим - может, умершим, - поцелуй и поклон - вы, как музыка, разлетелись, расплавились, развеялись - воздушный поцелуй через пространство и время - я кружусь заводной балериной в картонном райке - колготки белые, юбочка-плиссе, беретик набекрень. Не отпирайтесь, вы любили меня.
          Премьеру балета "Стрекоза и муравей" мы отпремьерили. Сначала в каком-то ДК, потом нас пригласило телевидение. У меня фотографии остались - я, довольная, с крылышками, стою в третьей позиции - на голове шапочка с глазами и усиками. Я, наконец-таки, узнала, как работает телевидение. В студии огромные кинокамеры на колесах и лампы такие горячие, что таешь под ними, как Снегурочка. Камеры - это такие записывающие телевизоры со шнурами, которые соединяются с длинной городской антенной - ее отовсюду видно; антенна посылает сигналы на другие антенны, маленькие, они на крышах, к которым подсоединяются обыкновенные домашние телевизоры. Хорошая система, всё понятно и просто. Мама говорит, что я могу в камеру послать папе воздушный поцелуй или подмигнуть ему - папа будет смотреть балет по телевизору и обрадуется. Балет передавали "живьем", тогда еще не умели записывать. Мама чуть в обморок не упала - я, на всякий случай, и поцелуй послала, и подмигнула, когда камера на меня наехала - остановилась на секундочку и всё сделала - мама телевизор в операторской студии смотрела, испугалась, что я с ритма собьюсь. Господи! Я два такта пропустила - вместо трех прыжков один сделала, и всё наладилось! Станцевали отлично, режиссер Рина Эммануиловна соловьем заливалась - нас расхваливала. А папа домой пьяный пришел и забыл телевизор включить.
          Я читать и писать умею печатными буквами, время по часам понимаю, а вот телевизор сама никогда не включала - там система сложная, нужно не только в розетку вилку воткнуть, но и стабилизатор включить, напряжение проверить - напряжение - это самое страшное, если будет больше, чем нужно, телевизор может загореться - мама говорит "предохранитель сгорит" - я представляю огонь, пламя, пожар - это опасно! Но тянет иногда. Если дома одна, то очень хочется. Не выдерживаю - включаю: в телевизоре что-то гудит, но гудит специально - на экране показывается огромный локатор - такие локаторы, мама говорила, на космос настроены - ловят сигналы - гудит музыка - что-то важное происходит, значительное - музыка громыхает тяжело - и вдруг локатор начинает медленно разворачиваться прямо на меня - я прилипла к полу, мне кажется, я услышу что-то неземное, ужасное - разрывается небо - я по-пластунски подползаю к телевизору, словно боевое задание выполняю - с немым криком дергаю за шнур - безо всякого стабилизатора! - вилка выскакивает из розетки - экран гаснет - я какое-то время сижу на полу, восстанавливая дыхание. Пронесло, слава Богу.
          Новая напасть - зубы стали выпадать. Баба Дуня дразнит меня "старуха щербатая", но зато научила меня, что нужно делать, чтобы новый зуб крепким вырос. Старый зуб - шатается-шатается - у меня терпения не хватает - я его сама раскачиваю - потом ме-е-едленно так тяну, слышу, как мясо под зубом рвется - трещит; корешок у зуба с острыми краями - кровь в ямке на десне появляется, но быстро останавливается - у нее странный вкус - вкус крови; так вот, выпавший зуб нужно забросить на крышу своего дома и сказать: "Мышка-норушка, вот тебе костяной зуб, а ты мне дай новый, железный!" Я всегда так делала, но не понимала, зачем мышке мой костяной зуб - едят они их что ли? А про "железный" понимала, что это аллегория.
          У меня реакция хорошая, в детском саду это ценили. Если попугаи из клетки улетали - воспитательница всегда меня просила их ловить. Я подкрадываюсь к попугаю - правой рукой его отвлекаю - попугай настораживается, следит за рукой, вот-вот взлетит - я - хоп! - левой рукой сверху, молниеносно его накрываю - я левша, мне левой сподручнее - цап-царап! - попугай - орать, истерить! - поздно, приятель. Держу крепко, но предел знаю - чтобы не раздавить, крылышки не сломать, но чтобы не дергался - просовываю руку в клетку - отпускаю - попугай, сердитый, выскакивает - прыгает на палочку и сразу перья начинает поправлять - я проверяю все прутики у клетки, сжимаю, где разошлось - и захлопываю дверцу - закрываю на вертушку. Я - классная птицеловка.
          Однажды меня во время тихого часа подняли - я думаю "опять попугай улетел" - собираюсь на охоту - выхожу в зал с клетками, там стоит какая-то женщина, спрашивает у меня "тебя как зовут?" Я отвечаю настороженно - женщина говорит "у тебя такой-то зубик шатается" - "правильно" говорю, "а откуда Вы знаете?" Женщина вроде бы хочет показать, какой зуб у меня шатается, а сама ка-ак дёрнет! Выдернула мой последний молочный зуб. Выдернула и ушла. Ватку мне дала, говорит "приложи". Я опомниться не успела, ватку, конечно, приложила, возвращаюсь в спальную комнату - мне все говорят "ну как? поймала?" "Угу", - говорю с закрытым ртом - опять вкус крови чувствую - ну ничего себе! - раздеваюсь медленно, и слезы закапали. Что это за женщина? Откуда взялась? Колдунья какая-то. Зараза.
          Так же, подло, мне шесть кубиков гемоглобина вкатили - в спину, под лопатку - какой болючий укол, вы бы знали! Я перед этим болела долго - блаженствовала! - мама со мной отдыхала, мы лепили с ней из пластилина - яблоньку с яблоками и корову с выменем, поставили всё на подоконник - снаружи чтобы видно было. Играли в настольные игры - есть некоторые интересные - но мне больше всего шахматы нравятся - там фигуры, словно живые, они выстраивают защиту, а сами переговариваются тайно, совещаются, как лучше захватить враждебного короля - выходят на разведку, берут в плен языков - плен-тюрьма - это отдельная коробочка; для королевы - специальные апартаменты. Иногда, чтобы вызволить королеву из плена, другие фигуры жертвуют собой. У каждой фигуры свой характер, возраст, своя судьба. Одна партия - это отдельный мир, отдельная жизнь, которая никогда не повторяется, хотя правила, в принципе, всегда одни и те же. Обожаю. Тем более, понимаю, что фигуры подчиняются моему замыслу, что я выступаю в роли Господа Бога, отправляя их на жизнь или смерть; хотя, есть что-то фатальное в расставленной композиции, что-то перестающее подчиняться моей воле - роковые обстоятельства - фатум - встречная воля! умный и сильный противник - куда ни пойди - всё! пиздец! - финита. Я сопротивляюсь до последнего, выворачиваюсь - ищу выход, ищу спасения - и мой король, растерявший на глазах всё свое царство, преданных ему людей, включая любимую королеву, зажатый в угол, с высокомерным достоинством скорбит и решает последнюю задачу - принять ли ему цианистый калий или покориться воле богов.
          Если мы не играем - меня лечат - мажут зеленкой, дают с ложечки лекарство, меряют температуру. Мама испугалась за мой иммунитет - я знаю, детям прививки делают специально, чтобы повысить сопротивляемость организма, - я вернулась в детский сад после болезни, а там - карантин - еще какой-то опасный вирус гуляет. Мама попросила врачей поддержать мое здоровье. Они говорят: "Гемоглобин - шесть кубиков!" Я помню - Ирка-ябеда прибежала на площадку, говорит "тебя к доктору зовут". "Это еще зачем?" - говорю. "Доктор сказал, что только дыхание послушает, нужно проверить, ты ведь после болезни". "Ну, ладно", - послушать дыхание - это интересно и совсем не больно. Я пошла. По дороге к главному корпусу встречаю Маринку из соседней группы, она мне "Вичка - привет!" Я говорю низким голосом: "Я - не Вичка". И челку на глаза сбросила, смотрю из-под челки отстраненным взглядом. Маринка, неуверенно: "А кто ты?" Я ей: "Я - злая волшебница. Я превратилась в Вику, чтобы меня никто не узнал. Но сейчас мы одни, нас никто не видит, и я тебя ща-ас ка-ак заколдую!" Руками взмахнула у нее перед носом - Маринка как заорет и от меня со всех ног! Я стою, усмехаюсь, смотрю, как ее пятки сверкают. Прихожу к докторше в отличном настроении. "Вы меня послушать хотели?" "Да, - говорит, - раздевайся по пояс, поворачивайся сначала ко мне спиной. И трубку с длинными резинками берет, как положено, в уши втыкает - я поворачиваюсь к ней спиной - и вдруг вместо приятного прикосновения чувствую сначала холод, а потом такое сильное жжение! - я дергаюсь, но железные руки медсестры схватили меня: "Потерпи, милая!" Гады! Я вырываюсь, конечно, только тогда, когда они сами меня отпускают. Под лопаткой горит, жжет - они укол мне чем-то помазали - щиплет
          - мне не видно. Пошла, как дура, поверила - ну сколько можно так нарываться? - простофиля, дура - дура и есть. Иду и ругаюсь на себя. На весь день настроение испорчено. Оказывается, мама всё знала, она и заказала музыку. Она ведь не догадывалась, каким пиратским методом всё будет исполнено.
          Предателей на свете хватает. Чуть расслабишься - тут же тебя кидают, наебывают. Особенно предательски это выходит у друзей, которым ты предан душой, сердцем и телом. Построили мы в большом зале настоящий корабль из кубиков. Правильнее говорить кубов - высота одного куба мне по шейку будет. Разбились на команду, Арсен у нас стал капитаном, кто - юнгой, кто - коком, многие простыми матросами, а я - разведчицей. Подняли якорь. Поплыли. Нам Галина Ботовна "в войну" играть не разрешала. Она сама, как генерал, любит командовать - раздала нам однажды разные фрукты; мы сидит полукругом на стульчиках, наша цель - угощать друг друга разными фруктами с закрытыми глазами и угадывать фрукты по вкусу, - мы расшумелись немного, а Галина Ботовна как закричит: "Руки! Ноги! Кому сказала!" Некоторые из нас даже фрукты от испуга выронили, коленки сжали, руки на коленки положили и замерли. Слава богу, Галина Ботовна догадалась: "Ой, - говорит, - нет, вы двигайтесь, двигайтесь, только тихо". Так вот, поплыли мы на корабле, везем мирный груз. Галина Ботовна куда-то вышла. Мы знаем, что мирный груз - это маскировка, на самом деле меня запускают в разведку на вражеский корабль - он уже виден прямо по курсу - я должна доплыть до корабля и заминировать его. Наш капитан сначала будет вести с врагами переговоры на флажках для отвода глаз, но если меня обнаружат, наша команда вступит в бой и будет меня прикрывать. "Прощайте, капитан, - говорю я. - Прощайте, товарищи". И прыгаю с корабля вверх тормашками. Пол у нас в зале - квадратики из линолеума - его чем-то натирают - скользкий и блестит - по нему плыть - одно удовольствие. Я локтями загребаю, плыву на пузе, маскируюсь, стараюсь плыть как можно дольше под водой. Иногда оглядываюсь - капитан флажками машет, ведет переговоры. Переговоры не удались, враг ответил залпом, наши матросики разбежались по палубе, прилегли, целятся и стреляют, озвучивают стрельбу, капитан пушку наводит, ща-ас ка-ак бабахнет! Я плыву, почти доплыла - бой завязался не шуточный, пули свистят, снаряды разрываются - вдруг, то ли шальная пуля попала, то ли заметили меня - я хватаюсь за плечо - ах, ты черт! - ранили! - продолжаю грести одной рукой, иногда оборачиваюсь на свой корабль и кричу со стоном, захлебываясь и выныривая: "Капитан! Капитан! Помогите! Я ранена!" Оглядываюсь - мирная картинка - матросики палубу натирают, не спеша, капитан глядит в подзорную трубу совсем в другом направлении от меня - тишь да гладь, бой внезапно кончился. Да, но я-то вижу вражеский корабль, я не доплыву, я захлебываюсь: "Капитан! - кричу. - Капитан! Меня ранили!" Ноль эмоций, ноль внимания. Я гребанула последний раз и вплыла прямо в ноги Галины Ботовны, даже нечаянно под юбку заглянула и увидела ее трусы. "Так, - сказала Галина Ботовна, - я предупреждала, что накажу, если в войну будете играть?" "Мы не играем, - сказал капитан. - Это она одна". Галина Ботовна уже подняла меня и держала за шкирку, я держалась за раненое плечо и тяжело дышала. Меня повели в угол, словно на расстрел. Я поперхнулась предательством, я так была удивлена, что у меня путались мысли. Я простояла в углу до самого полдника, замышляя месть предателям и оправляясь от негодования. "А про Галину Ботовну я всем расскажу, какого цвета у нее трусы!" Но почему-то эта история на том и закончилась - то ли полдник мне понравился, но что-то меня отвлекло, и я не стала мстить.
          НЕ ХОЧУ СТАНОВИТЬСЯ ДЕРЖИМОРДОЙ.
          У Держиморды не душа, а керогаз. У Держиморды - морда на всё лицо. Держиморда не умеет улыбаться, он щурится и растягивает рот горизонтально. Единственное любимое животное у Держиморды - это дракон. Он выглядывает из-за левого плеча и шипит. Держиморда иногда похлопывает по плечу, это знак одобрения, он целует серной кислотой, у него фальшивые зубы и даже, может быть, челюсть, он пердит, когда садится, и долго не может встать, поэтому радость и правда его раздражают. Он думает, что смеется, когда икает. Держиморда приводит Бога в пример, но не любит смотреть никому в глаза, он смотрит в сторону, это у него называется отстранением. Держиморда не хочет быть сволочью, но у него это плохо получается. Держиморда самодостаточен, но не-воз-мож-но, до визга и коликов, до разрывов во всех пузырях завидует самому себе, он завидует - не надо, это плохо! - он завидует, он знает, что сокращает жизнь, прежде всего свою, но он завидует и умирает скорёженным, скрюченным и несчастным. Единственная мечта держиморды - остановить время, но он гниет на корню. Держиморда - это чучело хорька, это ходячее чучело человека. Он вселяется в человеческое тело. Некоторое время там живут двое. Затем держиморда пожирает человека, постепенно и совершенно без боли, а потому незаметно. Когда ему становится нечего есть, он начинает жрать самого себя. Но держиморда уверен, что он есть человек и даже более - идеал человека. Держиморда - это скрежет, труха, вонь и взгляд лягушки. Я не знаю, как размножаются держиморды. Но они размножаются. Прошу не путать держиморду со старпёром. Старпёр может оказаться человеком. Держиморда - никогда.
          Что-то тяжело становится танцевать. У меня аппетит прорезался. После занятий балетом тяну маму в кафе - мне одного пирожного мало - нужно два или, лучше, три - разных, чтобы не скучно. И кофе с молоком - можно два стакана. Мама радуется - до чего дочка хорошо кушать стала! Я ночью просыпаюсь, говорю: "Мама, можно что-нибудь покушать маленькое?" Мама приносит мне бутерброд в постель или пирожок какой-нибудь. Я постоянно хочу есть - никак не могу наесться. Платья на меня не налезают. Мама говорит "выросла" и срочно шьет новые - мама хорошо шьет. Я бегаю по старинке со скоростью света - все смеются, говорят "вот тумбочка побежала". Я думаю: "Какая еще тумбочка?" Однажды в детском саду - мы гуляли в трусиках и маечке - я присела на скамейку, заглянула в майку, а там у меня грудь нависает, точно, как у женщин, из двух половинок. "Ну, всё, - думаю, - это я взрослею". А Ирка-ябеда кричит мне: "Жирная! Иди сюда!" Я Ирке вмазала, как следует. А потом пошла, в зеркало посмотрела - как-то странно, если в профиль повернуться, то живот, как у беременной, арбузом, и ноги вместе трудно ставить - они вверху толстые, а внизу тонкие; руки по швам не держатся, и двойной подбородок появился... Раздулась. Мама почти горделиво всем сообщала, что так на меня подействовал гемоглобин, что нужно было один-два кубика ввести, а в меня вкололи целых шесть - нарушили обмен веществ. Да, но мне-то что от этого? Как обратно сделаться? Обратно гораздо трудней. В детсаду стали на меня покрикивать "жирная". Я иногда обижалась до слез - всем ведь не вмажешь. А взрослые говорили: "Вот, растет дочка в папу ростом, в маму толщиной". Убила бы!
          Так и осталась я с надутым, нахохлившимся лицом с двойным подбородком: выпускная детсадовская фотография - на память. Я размышляла о том, что мир жесток, а дети - особенно; они забыли мои сказки, мои игры. Главное для них то, что есть кого и есть за что дразнить. Главное - подразнить. И в школу расхотелось идти, но не очень. Просто странно как-то. Жалко детский сад. Или нет, вернее, себя, конечно, жалко. Меня фотограф фотографирует вместе с группой, говорит "улыбайтесь, дети", а мне кажется, что я куда-то лечу - во времени - сама себе говорю "надо запомнить" - запоминаю последние моменты-мгновения истекающего детства - безответственного, относительно безработного детства. Я лечу - я покидаю страну - я покидаю круг, куда никогда не вернусь - не поместится, я не помещусь - как бабушка в мои санки - не войду, не впишусь. Я держу под мышкой подарок - коробка со школьными разностями - счетными палочками, которыми я так и не воспользовалась, тетрадками, линейками, пеналом - чего там только нет. Меня ужасает мысль, что если я осенью вместо школы захочу пойти в детский сад, меня туда не пустят. Ведь правда - не пустят, не откроют дверь, и даже, пожалуй, прогонят.
          Подкрадывается голос, подкрадывается смерть, говорит: "Ты растешь". Потирает руки, или что там у нее - дышит мне в затылок. Воздух потеет, как стекло - картинка затуманивается, расплывается - акварель должна плакать, нам говорили, должна течь - тогда в ней остается воздух и жизнь, и особое акварельное настроение - настроение дождя и плача. Радуга не помогает - ее нет - ее можно нарисовать, но что-то не хочется. Это этап. И он закончился. Какая-то я старая или, нет, постаревшая. Я слышу, как тикает время. "Надо успеть прожить, нужно, как можно больше успеть прожить, пока не закончится последний, самый последний этап", - думаю я.
          Фотограф никак не может нас правильно поставить-расставить - хороший, добросовестный фотограф - переставляет по росту - ставит в центр воспитательницу с нянечкой - выстраивает что-то вроде детского сводного хора. Я вспоминаю наши утренники - стихи, песни и полечку - мы здорово танцевали с Андрюшей Петуховым. Что-то происходит - важное и странное. Фотограф кричит "сейчас птичка вылетит!" - не помогает. Фотограф танцует и прыгает, как паяц. Нет, паяц не прыгает, он поет. Фотограф прыгает, как заяц, и кричит, как паяц, словно поет. Он кричит "улыбайтесь! улыбайтесь, дети!" Да улыбайтесь же, черт вас всех побери!..