Сломался лифт вчера, и звук его тревожил. Сплетались двери,
словно пальцы невлюбленных, –
Тотчас расходятся и заново стремятся сплестись в надежде
не расстаться никогда.
Но их иллюзия беззвучна и минутна. Гримаса лифта
безнадежности подвластна,
Одной и той же, что так часто заставляет
хотя бы мысленно поднять усталый рот
К твоим губам, движенья лифта лишь услышав,
и этим жестом взволновать прохожих сонных,
Напомнив им страданье нежащихся пальцев
и ощущение гасимого стыда.
Мне этот город от рождения подарен, но изучив его дороги
столь же страстно,
Сколь бесполезно, я мощу тяжелым камнем
свою дорогу до Ивановских ворот.
А то, что было – то, как водится, навечно.
И если б не было меж нами ни движенья,
Имен манящего шального перепева, который будто бы
на ощупь узнаешь,
Ни поцелуя, равнодушия, испуга, тягуче-томного,
как воск, речитатива,
И если б были мы чужими, то пожалуй,
остались ими же. Извечный горек чай.
Вчера, на улице, меня вогнало в краску
неуловимое руки прикосновенье,
С тем человеком я тогда заговорила,
лишь потому что на тебя он непохож.
В его квартире, в тот же вечер, улыбаясь,
мы погасили яркий свет неторопливо,
И так я вспомнила, что связана с тобою,
и подарила беспечальное "прощай".
Вчера, воскресными измученный словами,
был город пуст. И только в окнах пели тени.
Теперь – зима. И много женщин удивленных,
вчерашний вечер их смущает и манит,
Но не меня. И в ожиданье нашей встречи,
как недоступного бесценного подарка,
Я разглядела их – идут они, сутулясь,
измерив утро немотой своих хлопот.
И от желанья быть согретыми тобою
изнемогают незамерзшие колени,
Соблазн бестактен. Обезволенная гордость
найдет ли силы переплавиться в гранит?
Войти в глаза твои, читать тебя, как книгу,
и улыбаться так настойчиво и ярко,
Что ты отдашь мне непростительное право
увидеть утро у Ивановских ворот.
Я не безумна, но меня заворожило
в метро теченье незнакомой жадной речи,
Кроме гармонии и алгебры, пожалуй,
о чем же может говорить такой язык?
Из сотни памяток родившаяся память,
что так обрадовалась поводу родиться,
Стенографирует, спеша и повторяясь,
всё то, что было или не было со мной.
Вот этот знак – моя поездка в новый город,
другой – случайная, ошибочная встреча,
Проспект, покрытый опадающей сиренью,
и отголоски неначавшейся грозы.
И оживают оброненные рисунки, находят имя,
чтобы вскоре перелиться
В синель прозрачного весеннего покрова,
соединиться с одурманенной весной.
Разумным ведомо, что зеркало бессонниц,
и лихорадка откровенности, и шепот
О наваждении, и сны о невозможном,
и всё, что может обезболивать года –
Из-за тебя. Но кружева воспоминаний,
неуловимые, как утренняя просинь,
Ослабевают под неискренней рукою
и суетливо убираются со лба.
Как хорошо, когда судьба соединяет,
к ней невозможно недоверие, и опыт
Здесь бесполезен, незначителен; как честно,
когда судьба разъединяет навсегда.
А у Ивановских ворот сегодня утром
ковром раскинулась отсроченная осень,
Она пришла. Сегодня я – твоя смешная,
самовлюбленная, невольная судьба.
