– Кто?
– Лёлик...
...Белый свет, сладкая истома эфира сквозь приоткрытую дверь затопили кошачий полумрак лестничной клетки. "Заходи", – Тимофей сделал неопредёленно приглашающий жест рукой, другой прижимая к уху телефонную трубку с погнутой тусклой антенной, – и сразу же канул в глубинах квартиры, как будто растворился в своём эфире. "Собирайся, Тим!" – крикнул вслед ему Лёлик и добавил громче в ответ на невнятное "а-а", – "Серёга нарвался!". Протопал по коридору и заглянул в комнату.
Белый эфирный свет хирургических ламп был тут уже резче и нестерпимее ел глаза. Тимофей, повернувшись к двери спиной, что-то перебирал в стеклянном шкафу, иногда неопределённо мыча и поддакивая в трубку. На укрытом смятой и окровавленной простынёй столе мёртво лежала грузная собака с перебинтованной задней ногой. Слабое дыхание почти не колебало грудную клетку, и только по пузырькам кровавой слюны, ритмично вздувавшимся и опадавшим в уголках рта, можно было догадаться – псина еще живёт. На вытертом жёлтом паркете валялись несколько выпачканных кровью тампонов, забытый двадцатикубовый шприц с толстой иглой лежал на подоконнике.
Лёлик подошёл поближе, оглядел массивную рыжую тушу с чёрными, почти тигриными полосами, мизинцем приподнял верхнюю губу – за острыми, как хорошо отточенные карандаши, клыками рефлекторно шевелился, двигался взад-вперёд толстый синеватый язык.
– Сушняк, похоже, у Жучки.
– У Дуси, – Тимофей закончил наконец свой бессмысленный диалог, подошёл к столу, закурил.
– Сильно порвали Дусю?
– Могло быть и хуже, – Тимофей, хрустнув позвонками, потянулся и, не выпуская изо рта сигарету, принялся сдирать с себя окровавленный халат. – Прикинь, хозяин у Дуси – крутой какой-то там, – Тимофей отогнул пальцы, – Уехал, а жена повезла вот её на Death Game. Ну, повезла, естественно, без ведома мужа... А собака-то не тренированная. Они ж, лохи, думали – раз стафф, значит убийца, и никаких тренировок с ней не надо. Жена эта – идиотка... Решила, короче, мужу сюрприз сделать или выебнуться перед подружками, хуй ее знает. Сунули Дусю на ринг, а она возьми да ляж. Хорошо, ума хватило – растащить собак. В общем, вырвали у Дуси кусок ляжки. Глубоко рванули, мне потом артерию пришлось шить... Ну, короче, фонтан крови, собака, конечно, в ауте, баба эта ссыт в штаны и тащит "любимицу дома" ко мне, как ребёнок сломанную игрушку: "Доктор, сделайте всё как было".
– Ну а ты?
– Ну а я чё?! Шью, штопаю. А, прикинь, пересадил ей вот отсюда, – Тимофей ткнул сигаретой в сторону свежего шва на собачьем боку. – Кусок так переставил, что даже, – Тимофей устало ухмыльнулся сквозь дым, – даже полосочки совпали.
– Паззл...
– Ну вроде того. Короче говоря, только что звонит мне эта Мальвина новорусская и говорит, что, мол, доплатит ещё, что вернулся муж, все узнал и говорит: – Такая она нам не нужна... Ну вот, доплатит еще пару соток, если я Дусю "умертвлю".
– Как?
– Прикинь, так и сказала. Своим голоском Барби: – "Умертвить". И где только слово такое нашла.
– Ну а ты?
– А чё я-то?! Я – "ага", – мол, – "Угу. Конечно."
Замолчав, Тимофей закончил собираться. Распахнул окно, погасил лампы, подхватил купленный еще на благословенной "Тишке" саквояж.
– Уходишь? Когда будешь? – На пороге домашней операционной стояла Лена. Прислонилась к косяку, пряча тонкие руки в рукава синего свитера.
– Ленка... Ты… Я тут… – начал и замялся Тимофей.
– Я все уберу и за собакой присмотрю.
– У себя оставишь или... – Лёлик натянул свою вязаную шапку до самых глаз и поднял воротник "косухи".
Тимофей пожал плечами и подумал о том, что Ленке эта псина, похоже, понравилась, хотя, скорее всего, останется хромой на всю жизнь. Может, поэтому и понравилась?
Лена молча стянула длинные белые волосы в хвост и ушла в ванную набирать воду.
– Ты сказал, Серёгу порезали. Сильно? Когда? Где он сейчас? – спросил Тимофей, пока они спускались во двор, к старенькому "412" Лёлика.
– Я не говорил, что порезали. Я об этом точно не сказал!
– Нет, ну это ясно как день. Если все время брать у чёрных ширево на реализацию и раз за разом их – через хуй, то однажды тебя обязательно пырнут. Так чё?
– Ну это... Там...
– Короче.
– Короче – баба его, Динка, сказала, что его, что называется, "пузанули", то есть неглубоко, но широко, чтоб помнил всю жизнь, но не сдох.
– А-а-аа...
Они встали в пробке. Рядом крутил фонарями реанимационный микроавтобус, разноцветные волны пробегали по лицу Тимофея. Вид у него сделался отсутствующим и отрешённым – зрачки расширились, лицевые мышцы расслабились, разгладились ранние складки у носа, а глаза глубоко ушли в тёмное.
– Ты чё, весь день эту Дуню шил?
– Дусю.
– Ну так чё?
– Ожирение сердца?
– Вроде того, – Тимофеев взгляд снова обрел колючую цепкость и осмысленность. Он щелчком выбил из пачки сигарету, закурил, – Заводят теперь даже не живые игрушки, как бывало, а символ престижа, блядь, уровня, как они это называют, положения, что ли... Дурачьё, – добавил Тимофей и замолчал.
Маяк реанимобиля продолжал крутиться в метре от их "412" и Лёлик по-своему истолковал задумчивый вид друга.
– Слышь, Тим, а зачем тебе всё это; эти ночные выезды, приёмы, операции, эти передознувшиеся торчки и беременные проститутки, короче говоря, вся эта неумытая группа риска? Зачем? – Лёлик закурил и продолжал, постукивая по рулю зажигалкой, – Тебя же одни такие Дуси вполне могут прокормить. Тебя и Ленку тоже. Тебе чё, адреналина не хватает?
– Зачем, почему... Да затем хотя бы, что, представь себе, мне доставляет удовольствие со смертью... Бороться.
Ему даже не хотелось подыскивать других слов, потому что, честно сказать, все другие были неверны. Лёлик попал в точку. Ему доставляла удовольствие – заставляла выделяться адреналин – борьба со смертью, борьба живого за живое, за то, чтобы оно оставалось живым и дальше.
– А почему тогда ты, такой "одержимый", – это слово Лёлик всё-таки, не удержавшись, взял в иронические кавычки, – Не пойдешь в Склиф, Бурденко или к Борщаговскому?!
– Потому что, – Тимофей, казалось, иронии не заметил, – в Институте и на фронтах полно высококлассных хирургов, а Борщаговский...
– У Борщаговского я тоже нехватки кадров не заметил. Штопать "братков" всегда найдется кому, а здесь, где мы с тобой, днём с огнём... Между тем именно здесь, внизу, самая её вотчина. Тут она ведёт себя не просто бесцеремонно, а по-хамски. Если кого прихватила за рукав децел, то пиздец, exitos обеспечен, к бабке не ходить. Понимаешь?! А врач должен спасать, быть там, где он нужен, нужнее всего, а...
– Тебе бы поэтом быть, а не коновалом. Впрочем, и поэт-то из тебя говённый. Слишком высокопарно, дружок, пафос дешёвый перехлёстывает через край, как говно в засорившемся сортире. Поэл?
– Поэл, братан. Только ты чего тогда примчался ко мне, сидишь теперь за рулём, философствуешь, правда, но скорости не сбавляешь и правила нарушаешь аккуратно, ты... Ты-то что вообще?
– Что вообще? Что вообще, блядь ты такая?! – неожиданно вскипел Лёлик, не отрывая взгляда от асфальтовых ухабов впереди, – Да ты знаешь, что я... Я...
– Водилу? – задохнулся Лёлик, – Ах ты ...! Водилу, значит, во мне увидел, да я, блядь, да я...
– Хорош базарить, приехали, – подобрался Тимофей, – и давай просто поработаем, без ложного пафоса.
Чёрная глотка сталинской арки проглотила "Москвич", не жуя. Тёмный двор с неизменным чахлым сквером в середине отсвечивал в сырой мути октябрьского вечера яркими заоконными цветами, чужим уютом. Лёлик без видимых усилий с первого раза загнал машину на свободное для парковки место и заглушил мотор.
– Ну... Пошли.
НОЧНЫЕ УЛИЦЫ
Подал голос пейджер.
Тимофей поднялся из-за уютно накрытого стола, не удержался – погладил Ленку по ее шикарным белым тёплым волосам и, вздохнув, пошёл к телефону.
Из-под стола понимающе-грустно глянула Дуся.
– Аллё, Лёлик?
– Ну чё?
– Собирайся. Через полчаса буду. Третий месяц...
Он еще говорил, а Тимофей уже собирал саквояж: створчатое зеркало, кювета, зажимы, упаковка рогипнола, шприцы, ампулы, иглы. Тимофей не любил абортов, как, наверное, и любой врач, но руки действовали сами собой – укладывали инструменты, перчатки, тщательно выстиранный и отглаженный верной Ленкой халат.
На душе было погано, и Тимофей как мог гнал эту муть, она мешала работе... Пусть даже такой.
– Что поделать? "Назвался груздем – полезай в пизду!" – В дверях, дожёвывая бутерброд, ехидничала Ленка.
Он открыл было рот, но под окном уже вовсю сигналил Лёлик, и Тимофей сдерживался. Чмокнув Ленку в белую макушку и увернувшись от объятий, вышел в прихожую.
Парень был уже мёртв, но еще не знал этого, не хотел верить. Молодое тренированное тело было разорвано выстрелом картечи почти пополам, белели осколки костей, густо и тяжело пахло кровью пополам с говном. Он сильно побледнел от чудовищной потери крови и вот-вот должен был отключиться. Тимофей, собственно говоря, только ждал этого момента, чтобы незаметно ретироваться. Умирающий в помощи не нуждался.
Длинноногая спутница раненого мёртвой хваткой вцепилась в кожаное Тимофеево плечо и даже не всхлипывала уже, как вначале, а просто, широко раскрыв по-блядски подведенные глаза, смахивала с бровей набегавшую из мелких порезов кровь и смотрела, смотрела, смотрела не отрываясь, присев рядом с Тимофеем на корточки.
Скорой всё ещё не было. Лихо развернувшись, явились насмотревшиеся американских боевиков мусора. Тимофей не любил встреч с ментами и поспешно принялся собирать в саквояж никому теперь не нужные инструменты. Менты на него, слава богу, внимания не обратили. Ему даже показалось на мгновение, будто люди в синей униформе любуются разноцветной, пульсирующей в свете их мигалки картиной. Ну как же, всё как в "Полиции-Майями" – распластанное беспомощное тело с неестественно вывернутыми конечностями, соскочивший дорогой ботинок и заплаканная красавица-шлюха возле иностранной дырявой и дымящейся ещё от картечи машины.
"Жлобы. Ёбаное поколение видеофильмов..." – подумал Тимофей.
Один, не выдержав, закашлялся, вытаращил белёсые рязанские глаза, шумно рыгнул, и блевотина потекла по бритому подборотку, пачкая серый мундир.
Наконец пульс под окровавленной кожей запястья бухнул последний раз, завыли сирены ближайшего скоряка. Тимофей поднялся и, с трудом переставляя затёкшие ноги, направился к ожидавшему его в машине Лёлику.
Девчонка осталась стоять там, где он её оставил.
– Дохлый номер? – глухо спросил Лёлик.
Тимофей захлопнул за собой дверцу.
– Вроде того. Тут бы и весь Склиф вместе с Борщаговским не помог. Каша. Поехали к твоей Ольге, она, наверное, нервничает.
Бликующий мокрый асфальт, кровавые потёки и фонари патрульных машин превратили московскую ночь в сумасшедшую дискотеку какого-нибудь ночного нарко-клуба. Пока Лёлик разворачивался, Тимофей заметил краем глаза окровавленный бесформенный куль, который двое санитаров в модных флуоресцентных жилетах лениво загружали в светящуюся глубь реанимобиля. Зеваки расходились, и только длинноногая девчонка изломанно как-то продолжала стоять среди битого стекла и подсыхающих лепёшек чёрной венозной крови на асфальте. Она непрерывно, как будто на сильном морозе, тряслась и ступорозно скользила взглядом куда-то вправо, вверх... На безучастно горящую рекламу автомакдональдса.
– Тормози!
– Да ты чё?
– Эй, девчонка, иди сюда!
Она медленно, словно какое-то городское пресмыкающееся, повернула растрепанную, с посечённым лбом, голову, посмотрела сквозь.
– Ну иди же сюда. У тебя кровь.
Она неторопливо подошла на негнущихся ногах. Узкие джинсы на коленях набухли и почернели от его крови.
– Куда ты теперь?
– Садись, подвезём! – неожиданно подал голос Лёлик, – а то меня заебут: "что, да как?"
Она села назад, назвала адрес и снова замолчала, глядя прямо перед собой.
Лёлик тронулся. Тимофей сломал две фигурные головки реланиума и до упора заполнил шприц.
– Давай руку.
Она покорно протянула тонкую исцарапанную кисть. Лёлик не сбавлял скорости – делать уколы на ходу Тимофею было не впервой.
Где-то на другом конце огромного спящего города, забравшись ногами на кресло, испуганно переводила взгляд со своего живота на телефон Ольга. Каждая минута задержки тянулась невыносимо, болезненно долго, казалась ей вечной, необратимой и смертельной.
Нарушая все права и не замечая светофоров, мчался по ночным улицам потрепанный 412 Лёлика. Тимофей куском ваты стирал последние пятна крови на руках.
ВСТРЕЧА
Ствол был твёрдым, уверенным и горячим.
– Где телефон? – повторил тот, который ударил Ленку.
Когда в дверь позвонили, она собиралась в магазин, а Тимофей сидел рядом на корточках, менял покорной и терпеливой Дусе повязку.
– Открыто! – крикнула Ленка, отщёлкнув замок, и тут же отлетела, ударившись о стену, повалив на себя вешалку и запутавшись в груде пыльных зимних пальто. Дуся малодушно взвизгнула, а Тимофей так и не успел встать – второй вошедший упёр горячий ствол в его теменную кость.
Выстрелов они, как и большинство горожан, не услышали, но теперь сквозь полуоткрытую дверь Тимофей ясно видел корчащегося в луже крови малого. Раненый кричал, пытаясь зажать рану на бедре, но ни одна дверь на площадке не открылась.
– Телефон в комнате, справа, на столе. – ответил Тимофей, чувствуя, как остывает пистолетное дуло.
Тот, второй, перешагнув через слабо шевелящуюся под изъеденными молью пальто Ленку, прошел в комнату.
– Аллё, Евгений Петрович...
– Пока Борщаговский со своими ребятами подъедет, он, – Тимофей как сумел мотнул в сторону лестничной клетки, – истечёт кровью.
Сказал это и поймал себя на злорадном чувстве мелкой жалкой мести за Ленку. Скрипнул зубами, и, отведя сразу переставший быть таким однозначным и уверенным ствол, затянул наконец бинт на Дусиной задней правой, поднялся и продолжил:
– Я врач, тащите его в комнату.
Взгромоздив тяжеленного бойца на стол и отправив одного из его коллег замывать кровавые пятна на площадке, Тимофей разрезал штанину.
– Ну, если ты, сука... – последовал внушительный жест пистолетным стволом.
– Не мешай.
Пуля прошла навылет, но успела-таки порвать бедренную артерию. Кровь била почти вертикально, быстро слабеющим светло-алым фонтаном. Борщаговский успел бы как раз прямо к агонии. Второй громила, опустив длинные руки вдоль квадратного тела, угрюмо застыл в углу комнаты.
– Ленка, ты как? – крикнул Тимофей в глубину прихожей.
– Бывало хуже, а вот вешалку я, похоже, сломала.
Тимофей наложил жгут, сделал укол и, не дожидаясь Борщаговского, взялся за кетгут. Шил и думал: "Чего во всём этом больше – врачебного профессионализма, этики-хуетики всякой или... Все-таки прав был Лёлик – желания показать "приподнятому" однокашнику Женьке Борщаговскому, что он, Тимофей, не спился, не деградировал, а хирургом еще в институте был первым..."
Вошла, поправляя волосы, Ленка. Следом в комнату осторожно протиснулся тот, второй, которого Тимофей отправил замывать кровь. Здоровенный наголо бритый детина с окровавленной половой тряпкой в могучих руках и "Вальтером" за поясом. Этот показался Тимофею до одури смешным и нелепым. Его смех заглушил дверной звонок.
Дальнейшее повергло бойцов в полное и окончательное изумление: их Евгений Петрович, лощёный, благоухающий "Шанелью", и этот потный собачий доктор в окровавленных джинсах вдруг застыли посреди убогой домашней операционной, обнялись и только потом обернулись к столу.
– Ну-с, молодые люди, – Борщаговский был едва ли на несколько лет старше своих подопечных, но в общении с ними предпочитал строгую субординацию и все эти докторские примочки прошлого века, – Вам крупно повезло нарваться на пулю возле двери одного из самых талантливых хирургов нашего города.
– Что ж, коллега, – он сделал широкий, почти театральный жест рукой, – вы всё сделали как всегда на отлично – вам и заканчивать.
– ???
– Это уже ваш пациент.
– А вы, – обратился он к опешившим "браткам", – чтобы отмыли дочиста все пятна в коридоре и на лестнице. Доктору не нужны неприятности.
– И вешалку пусть повесят, – весело огрызнулась Ленка. Прицепила карабин к Дусиному ошейнику и, презрительно качнув бёдрами, покинула квартиру.
Раненый под действием промедола и присутсвия самого Борщаговского стонал уже не так громко, а вкрадчиво и вежливо, как бы напоминая о себе.
Тимофей вернулся к столу и принялся аккуратно сшивать волосатую татуированную кожу бандитского бедра.
