Три звонка. Однако он не встал и не пошел открывать, а продолжал сидеть, глядя в окно, как сидел уже несколько часов, дожидаясь ее. Конечно, он хотел ее видеть, но не хотел, чтобы она приходила, беспокоя его, говорила с ним, намекая или умалчивая, убеждая в чем-то. Через минуту она открыла своим ключом. Он продолжал сидеть. Конечно, он знал, что у нее есть ключ - его выдержанное спокойствие на фоне надрывных сигналов звонка и ее нетерпеливого ожидания, размышления: открывать ли дверь, заключались в том, что у нее был свой ключ, ключ от прежней жизни, и она все равно бы вошла, независимо от его решения.
          На вопрос сестры он пожал плечами. От недели к неделе (ее посещения были еженедельными: в пятницу после работы или в субботу с утра) она не менялась, с тех пор как вышла замуж и переехала, с тех пор как родила первого ребенка, а через два года - еще одного, когда ее посещения прерывались на долгие месяцы. Приходя, спрашивала, почему он не наведается посмотреть на малыша (кажется, вторым родился мальчик), он пожимал плечами. Ему нравилось и ее строгое синее платье из трикотина, и манера закручивать волосы в пучок на затылке, и ее ритуальный поцелуй с запахом залежавшейся помады и дешевых духов, нравилось оттого, что к ним привык, насколько привык обходиться без нее целую неделю. Как обычно они прошли на кухню, и сестра, повязав мамин льняной передник, готовит ужин, а он сидит за столом и наблюдает, как меняются движением рук трикотиновые складки на ее спине. Она могла бы гладить его по голове, долго, перебирая пальцами пряди волос, как тогда, когда он боялся, что у него вши и до крови расчесывал кожу, но она не станет, или расспрашивать о ночных кошмарах, но она не помнит, что он чего-то боялся. Она стоит у плиты, спиной к нему, и говорит о работе, о муже, о детях, и снова об этом, и когда она говорит об этом, то поворачивается и смотрит на него пристально, а он пожимает плечами. Конечно, он понимает, что ей трудно жить с семьей в маленькой квартире, конечно, его устроит одна комната, конечно, он согласен на обмен, но он боится. Он боится оставлять то, что ему так знакомо, боится перемен и беспокойства, но главное - он боится, что она перестанет приходить по пятницам после работы и просить его об этом. Она вновь устало вздыхает и, взяв тряпку, вытирает пыль, начав с портрета покойных родителей.
          К зиме он переехал. Ему оставили стол, кровать, два стула и табурет. В комнате два на три с половиной мебели бы много не стало, и он попросил перевезти только старый фамильный шкаф из мореного дуба, двустворчатый, с маленьким окошком из рифленого стекла. Он уволился с работы ночного сторожа в магазине бытовой химии, так как ему теперь было далеко ездить из центра. Найти другую работу за короткий срок было трудно, но оставались сбережения, из откладываемых каждые полгода пособий, которые он получал после госпиталя.
          Он сразу заметил, что в центре, где до этого он редко бывал, гораздо больше шума, больше людей и машин. Окна квартиры выходили на широкий проспект, слева, до следующего перекрестка, тянулось массивное здание сталинской постройки с бесконечным рядом узких окон, там находились различные коммерческие организации и фирмы, площадь перед ним была усеяна продуктовыми ларьками, табачными, газетными киосками, стеклянными кафе, трамвайными и автобусными остановками, а через дорогу, слипшиеся в единую, сверкающую витринами массу, хлопали дверьми магазины. И весь этот кусок земли, искусственно загнанный в геометрическую фигуру, залитый асфальтом и заставленный железобетонными и кирпичными коробками, был наполнен гулом проносящихся машин, автомобильными гудками, скрежетом и звонками трамваев, отголосками суетящейся толпы и еще многими источниками невообразимого шума, который лишь немного стихал к ночи. То беспокойство, которого он старался избегать, здесь, словно электризовывало воздух, воздух с запахом бензина и выхлопных газов. Первое время он выходил, как привык, в девять, на утреннюю прогулку и шел вдоль проспекта, тоскуя по прежней тишине в маленьком парке с кленовыми аллеями и голубыми скамейками, по гуляющим в это же время с собаками знакомым, с которыми он, впрочем, никогда не говорил, но привык видеть. Он упрямо шел вниз по проспекту, пытаясь побороть бессознательную тревогу, навязчивое желание повернуть назад, стремительным шагом к подъезду, бегом по ступенькам, не дожидаясь лифта, и несколько раз повернуть ключ в замке, заперев за собой дверь. Стараясь привыкнуть к новому району, он принуждал себя всматриваться в дома и магазины, обнаружил на улице Пролетарской кинотеатр, и спросил, не нужен ли им билетер или рабочий. Каждый шаг ему давался с трудом и в квартиру он возвращался усталым и измотанным. Еще некоторое время сестра приходила как обычно по пятницам, но потом просто звонила, а он нарочно не брал трубку, надеясь, что она придет. В марте телефон отключили за неуплату, но он и не думал идти на телефонный узел, так как к этому времени совсем перестал выходить, кроме как в понедельник, стараясь закупить продукты на всю неделю. Он начал замечать, что боится людей, особенно, если видел кого-нибудь в форме, и заговаривать с кем-нибудь даже по необходимости, например, с продавщицей в продуктовом на углу ему все труднее. Звуки по-прежнему пугали его и тем больше пугали, чем настороженнее он к ним прислушивался. Однажды ночью он услышал крики, топот человеческих ног, выглянув, увидел дерущихся, это была всего лишь драка между подростками с разных улиц, но он был до того напуган, что уже не лег до утра. Даже в квартире он перестал чувствовать себя в безопасности. Каждый раз, прислушиваясь к звукам шагов по лестнице, к хлопанью железной двери подъезда, к протяжному завыванию сирен, проезжающих по проспекту милицейских машин, он выключал свет и, притаившись на корточках в углу, сдерживая дыхание в смятении грыз ногти, не замечая соленого привкуса запекшейся под ними крови. Он никого не ждал и в минуты тишины понимал, что прийти некому, и все же, заслышав шарканье ботинок о лестничный бетон, боялся, что это за ним. В этот момент то ли бессознательно появлялись, то ли он сам нарочно их вызывал неясные мучительные фантазии: грабители - они узнали, что он живет один; врачи из госпиталя хотят забрать его в больницу; милиционер, которого он видел позавчера на площади - он показался законнику странным. Эти мысли доводили его до нервных судорог, он сжимал голову руками, но она, казалась, все же раскалывалась, но уже не от шума, а оттого, что он бился ею о стену, пока не валился на паркет и не захватывало его глубокое оцепенение, бесчувственность, похожая на покой. Он мог так долго лежать, пальцем выводя на пыльном полу странные фигуры, пока не замерзал и не возвращалось сознание и слух, а с ними шум и тупая боль в затылке. В один из таких приступов, мечась по комнате, он наткнулся на шкаф и вдруг так естественно и само собой разумеющимся было забраться внутрь, плотно прикрыв дверцу. В шкафу было достаточно места, чтобы, подогнув колени, лечь, неожиданная тишина оглушила его, от напряженного вглядывания в темноту глаза заслезились. Не заметив ничего подозрительного и окончательно успокоившись, он уснул. Проснулся оттого, что не хватало воздуха, ноги затекли, и он вывалился из шкафа, пытаясь отдышаться. Было утро. Он прошел на кухню, выпил чаю, съел пшенную кашу, сваренную еще позавчера, с тех пор больше не ел,- не было аппетита (немного прокисла, но не выбрасывать же). Торопясь, сгребал пресную массу руками, всасывая, словно одеревеневшими, губами. Затем, вынув свои немногочисленные вещи: драповое пальто, еще папино, серый выходной костюм, две шляпы и плащ, снова забрался в темноту и тишину шкафа. Он принюхивался к запахам прямоугольной пустоты, казалось, дерево впитало их все: запах маминых платьев, отцовских костюмов и даже старческий запах бабушкиных платков сохранился в нем. Наконец он почувствовал себя в безопасности, он улыбался или ему казалось, что улыбается, он не был уверен, но это было неважно - блаженные то ли сны, то ли воспоминания обволакивали его. Мама посадила его на колени и пригладила ладонью волосы, волосы которые затем так поредели, и целует в мягкую круглую щеку, теперь заросшую колючей щетиной. Он рассказывал ей обо всем, а она терпеливо слушала, нежно улыбаясь, пока вновь физическая потребность не отвлекла его. Теперь, убедившись, что шкаф защищает его от шума и приступов неконтролируемого ужаса, он, решив спать там, застелил дно одеялами и перенес туда подушку. Приоткрыв, вскрытую, возможно еще во времена Хрущева полиэфирным лаком дверцу, чтобы воздух попадал в шкаф, он предавался размышлениям. Он раздумывал, например, о свободе, так как теперь в одиночестве, в своем замкнутом пространстве, он был независим и никому не должен ничего, он мог быть свободен, не только от людей, но и от самого себя. Единственное, что не вязалось с его ощущением свободы, - это мысль о небезопасности. Когда он выбирался из шкафа, ему казалось, что все же его видит кто-то, кто-то следит за ним и может напасть, если он сделает резкое движение. В те минуты, когда он осторожно пробирался в кухню, он был готов променять свою мнимую свободу на еще более мнимую безопасность.
          На следующий день, устав мучиться недостатком воздуха (на ночь он плотно закрывал дверцу шкафа) он, с помощью плоскогубцев вытащив рифленое стекло, получив при этом непрерывный доступ кислорода. На полочку для шляп он решил класть бутылку с водой и то, что оставалось в кухонном шкафчике: консервы с говяжьей тушенкой, сухари и крупы, таким образом, он мог больше не ходить в кухню. Однажды (это было тем же вечером или через день) он услышал звонок в дверь. Три раза. Но он лишь поплотнее прикрыл дверцу шкафа и был рад, что от этой квартиры, у нее не было ключа. Но все же через некоторое время, выбравшись из шкафа и вновь взяв инструменты, он сделал в шкафу внутренний замок.