наконец-то добравшись до книги в подземном раю
открываешь не новые дивные дива
инстинктивно стараешься выведать чью-то судьбу но свою
перелистываешь не разлепляя страниц инстинктивно
помнишь нет ли не помнишь а вспомнив конечно смолчишь
не желая спугнуть привередливых призраков веры
что тогда каждодневно в капризный колючий камыш
проливала с небес не Гекуба не помню не Гера
я молчу о других не забытых не виденных снах
неуверенно небыль склоняя на сторону были
как хотелось бы чтобы над градом в тугих облаках
меня долго безрадостно и безнадежно просили
этот медленный ветреный гибельный мнительный бег
и не так чтобы наперегон уж конечно не вровень
приберечь ради тех ради вечных мифических тех
кто в седой голове ощущает безумие крови
находя в своем ящике заново вышедший в свет
факсимильный репринт книги судеб в душистом конверте
вспомнить вряд ли ты вспомнишь какой нам давали ответ
на вопросы о том что бывает с людьми после смерти
пролежав восемь лет в твердой памяти как во гробу
и ни разу не впившись зубами в провалы матраца
хлопнув книгой в две тысячи дальше не помню году
от всего от всего от всего от всего отказаться
* * *
Бывает, чужая бездарность...
А впрочем, а впрочем, а впрочем –
я чую в подъезде парадность,
и это влияет на почерк.
Ничто бытию не причина...
(что, в общем, ничуть не по Сартру).
Единственный в чем-то виновный мужчина,
и даже не в том, что носил бакенбарды,
когда-то смолчал / затаил / не подумал,
а может быть, он побоялся признаться,
что вся это (господи боже) культура
(не надо, не надо, не надо смеяться)
со всеми ее тайниками сокровищ,
(хотя в тайниках – каждый пятый по локоть)
с достойным набором изящных чудовищ
(увы, после Фрейда не хочется трогать)
не стоит слезы одного карапуза...
(но это, мне кажется, было позднее).
Я знаю: под тяжестью этого груза
когда-то рассыпалась в пепел Помпея,
и Троя сдалась, и на дно Атлантида
сошла, и фашисты в смертельной истоме –
в слезах от любви и бессильной обиды,
с тоскою о доме, о доме, о доме
тянулись к листам зачеркнуть, переправить,
но только вот рукопись (страшное дело!)
в стекающей в недра дымящейся лаве
по глупой привычке своей не горела...
И так и осталось: великая тайна
в своих живописных и радужных клочьях,
как это нередко бывает, случайно
(а впрочем, а впрочем, а впрочем, а впрочем...)
рождается в муках бездарного бога
(могу ошибаться, но пафос уместен)
и дышит, и бьется, и долго, и много,
и счастливо, и умирает на месте
секунду спустя... или две, или тридцать!..
И если сейчас же припасть на могилу,
то может послышаться (или присниться),
все то, что когда-то себе говорила,
всходя на костер неприступная дева...
А впрочем, а впрочем, а впрочем...
Дорога прямая, но два шага влево –
и почерк уже неразборчив.
ВЕРИТ – НЕ – ВЕРИТ?
1.
Любовники (экс- и вице-)
и прочее в этом роде
отлучены от дома
на тысячи световых.
Двое в соседних больницах
будут болтать о погоде
лишь при условии комы
как минимум у двоих.
Буду молить о подмоге,
бескомпромиссностью рвения
ужас внушая маме
и недоверье – отцу.
И в волосатые ноги
кланяться – наслаждение,
если хозяин поставит
теплую конуру.
2.
Безнадежней (без денег, без дна),
беспокойней и бесперспективней
не бывало еще никогда,
но о помощи (помоги мне!)
не просят и на кресте
(а куда уж, скажи, позднее?)...
Рождение – Рай (остановки везде) –
отчаиваясь, сатанея...
Запомнив на вечность вперед,
во что выливаются ливни,
безвыходней, чем исход,
безрадостней (помоги мне!),
безбожней (без дураков),
на память твердя "Одиссею",
десяток затасканных слов
забыть, замолчать, цепенея...
С безумием на перевес,
как будто слова в новом гимне
выкрикивать "не воскрес!",
и тихо просить "помоги мне!".
3.
Немыслимо. Невыразимо. Между чумой и чудом.
На двух языках – еле-еле: по-русски и по-московски.
Кинуться на осину – ошеломленным Иудой?
Или из окон борделя – растерзанным Маяковским?
А лучше всего – к прохожим, разучиваясь на ходу, –
немыслимо, незнакомо, статистом в немом кино...
Остановись!.. я тоже!.. я может быть!.. я найду!..
Или нет языка такого, или имени Твоего...
* * *
Говори. Эти мысли приходят неведомо как и когда.
А ты, юный японец в предместьях родной Хиросимы,
не успел даже к небу невинные вскинуть глаза,
но успел все же "Господи, если возможно, то мимо
эту чашу" – подумать... и чаша обрушилась вниз.
На тебя. И весь груз пресловутой решающей капли,
от которой отпрянул бы в ужасе даже Нарцисс,
да и сам сатана заглянуть бы осмелился вряд ли,
у тебя на ладони. И это тот самый нарыв –
первый признак как правило неизлечимой гангрены.
Говори! Лучше сразу услышать про ядерный взрыв,
Чем потом закольцовывать в миг распрямленные вены.
* * *
Меня кто-то читает по буквам,
по слогам, пропуская строчки,
страницу – в несколько лет.
Я вижу усердные губы,
ушей беззащитные мочки,
и шрам над изогнутой бровью...
и только глаза – нет.
Меня не хватает времени,
руки не то, чтобы скованы,
на привязи – не в цепях...
Кто-то без роду, без племени,
смышленый, но необразованный
заполнил свободное место
заметками на полях.
ГРИПП
кома
мама
совсем не страшно
куда занесло Одиссея?
давно изжелтевшая пашня
волнуется
от беспокойства сереет
папины баки
раки
тянут зубастые клешни
прямо с больничной кровати –
в лишний, вишневый, вешний
сад, изумленный бледным
личиком добровольца
елизавете бедной
ласковой елизавете
или же екатерине
(первой второй третьей),
канувшей в мутной тине
тоненьким лучиком солнца
(может быть не захлебнется?)
после грозы...
дети!
Запишите задание на дом
(правильно – все же клешни)
медленно пятятся задом
раки вдоль Волги-реки
ветреная Марина –
мячиком на рояль
жалко, что бедная Зина
(Лиза?) – обеих жаль...
падает температура...
из горьковатого ила –
мальчики с топором...
ужасы литературы –
мама пришла,
разбудила,
разогрела куриный бульон
11 СЕНТЯБРЯ
Не позволив и тени сомнения
Неоправданной роскошью лечь,
Гимн во славу чужим преступлениям
И с одическим пафосом речь
Написать и припрятать до праздника,
До которого не доживем...
Я хочу быть безмозглой проказницей,
Безответственным соловьем.
А потом на поруках у совести,
У священника на руках,
Замолчав неизбывные горести,
Ни в каких не сознавшись грехах,
Выходя Афродитой из омута,
Хлопья сажи стирая с лица,
Я хочу быть немой и нетронутой,
Не предсказанной как судьба.
11 сентября, 2003.
* * *
...и выживешь, и вовек
не станешь зализывать раны,
и гибкую тяжесть век
приучишь скрывать изъяны...
...и вынудишь, и взорвешь,
и выкрутишь руки изгою,
но только обманутый муж не похож,
совсем не похож на героя...
...и выстоишь, и вода
надо головой не сомкнется,
и ватная выпуклость лба
привыкнет к бестактности солнца...
...и выплывешь, и взойдешь,
и мука покажется райской,
но только японский язык не похож,
совсем не похож на китайский...
...и выгнешься и приняв,
копье беззащитной грудью
ослабнешь и будто въявь
придут опоздавшие люди...
...и выдохнешь, и вздохнешь,
и вознесешься в субботу,
но будешь по-прежнему так не похож,
совсем не похож на кого-то...
СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ИЛИ ТАБЕЛЬ О ТАЛАНТАХ
"Справедливость – это всегда для кого-то неволя".
Начинать не с цитаты не осталось желания.
Чужие стихи не вызывают ни восторга, ни боли,
Не говоря уже об элементах немого обожания.
Неодолимая тяга – к четырехстопным размерам.
"Мой дядя самых честных..." и ура плагиату.
В конце концов, талант – это кто как меряет.
В таком случае по искренности мерить не надо.
Я не знаю, что у меня в мыслях. Уважаю свои секреты.
Но предвижу себя на целых тридцать строчек вперед.
Откуда у проклятой Богом страны берутся такие "поэты"?
Не надо метать в меня камни. Впрочем, тот, кто метнет,
Через сто тысяч лет очень мудро рассудит:
Все зависит от света или от мрака внутри.
Даже волки улыбаются, если они люди,
И пишут пронзительные стихи.
Гении рождаются везде, а умирают в Париже.
Нет денег на поезд – ни к чему умирать.
Даже Великую Китайскую стену прогрызали мыши...
Получается, нам не на что претендовать.
У каждого в сердце есть своя неисправность.
Моя – заставляет дать справедливости бой.
Потому что когда людей делят на талант и бездарность,
Мало кто понимает, что это пахнет тюрьмой.
* * *
Д. Б.
...или вскинуться, и в лицо –
да так, чтобы волосы дыбом,
или маленьким подлецом,
неразговорчивой рыбой...
...или все лепестки оборвать
и послушно засесть за пяльцы...
....или скользким угрем – в кровать,
ибо мне не к лицу ломаться...
...или встать на унылом пути
золотым истуканом, или
приласкать на опавшей груди
безымянность чужих бескрылий.
ДЕВОЧКИ
Глупею день ото дня... так не бывает... и все же...
стала опять забывать, как погребают детей...
надо мне было на память выжечь клеймо на коже...
сладкое до одурения... целующихся голубей...
девочки быстро взрослеют, если они девицы...
а если во лбу звезда – это уже Христос...
девочка-Иисус, как правило, не блудница,
но и не любит носиться
с венчиками из роз...
Глупею день ото дня... так не бывает... стыдно...
слышала, что слепым легче ходить по углям...
значит ли это, что в пропасть, если ее не видно,
падать немного проще?.. во избежание драм
девочки быстро умнеют – прямо со скоростью ветра –
вплоть до живучести кошек и мудрости королев.
Девочки чуют Иуду за пятьдесят километров
и страшно политкорректно
устраивают отсев...
Глупею день ото дня... жаль, что так не бывает...
вспомнить никак не могу даже порядок цен –
сколько сейчас берут и сколько сейчас предлагают
за совершение быстрых и качественных измен...
девочка-Иисус даже без твердых гарантий
смело бросается в гущу событий, и только когда
один из ее беззащитных, печальных, измотанных братьев
пытается разыскать ее,
она закрывает глаза...
* * *
Женственности нет никакой
и разудалости.
Гладят усталой рукой.
Разве из жалости
будут трепать по затылку
против... Не будут же!
Разве прививку
В первый день жизни забудут? Же-
ртвенности нет никакой
разве что в юности
слава настигнет волной
ласковой грубости
лакомой лести листва
лепется к лестнице.
Ты слишком быстро взошла.
Нужно вернуться повесится
выгнуться выбраться. Вы
не разбираетесь в будущем.
Стану жадным до ласковой лжи
женственным жертвенным юношей.
* * *
Неприятие многих вещей
вплоть до каменной твердости лба
обесценивает иммунитет
до интимной безлюдности мглы,
обесцвечивает скорей
до истошной безлюдности дна,
чем любой опрометчивый бред –
во имя, во славу, во вред,
воистину, вопреки.
Неприятие многих вещей
вплоть до правды на смертном одре
(...далеко, далеко, далеко!..
...и захочется ли говорить?!)
обезглавливает королей
(что уж тогда обо мне!) –
исторически подтверждено,
окровавлено, опалено...
Обожествленному – жить!
Неприятие всех аксиом
(а уж этой – война, война!),
неприятие свода свобод
(а в паронимах есть свой шик)
обессмысливает "потом",
обескровливает "всегда"...
Обезболивает наоборот.
Обожествленному – в гроб!!
(это не крик, не крик...).
Неприятие многих вещей
вплоть до ласковости с собой,
вплоть до вежливости с палачом
(чтобы легче и мягче – нож)
обессиливает верней,
чем обезумевший вой.
Обессмерченный обожествлен.
Неприятие не при чем.
(Слава богу, и это – ложь).
