Так лежишь, глядишься в дверной проем,
вечереет день, но светло как днем,
все путем, что будет потом.
Изгибаясь, глубь забирает высь;
друг за дружкой кроны пяти дерев,
хоть багрова лоза, но небо синей,
это замер простор, подавляя гнев,
золотой октябрь распрямляет жизнь
и все, что придет за ней.
Знаешь, эти секунды – излом эпох.
Хочешь, встану, уйду, ни хорош ни плох,
я уйду, сосчитай до трех.
Так неряшлив рок – дотянись рукой,
проведи по челу, остуди ладонь,
погоди, отойди, не гляди, не тронь.
Заглянет один, проклянет другой,
все горит, как хорош огонь.
Это просто, как вписывать круг в квадрат.
Нарисуй человечка. Он будет рад,
он раскинет кудри, выпрямит взгляд,
он расставит руки и ноги иксом,
он вместится в догму, сперму, чертеж,
комнату, камеру, макинтош.
Уж слишком осенний лист невесом,
уж больно вечер хорош.
* * *
Убегаю вглубь, как бегут во двор,
по чугунной лестнице, вниз,
зацепив ведро, разметаю сор,
память, тки узор, береги позор,
голубок, садись на карниз.
Клювом – к стенке, хвостом – вперед,
известковой меткой кропи народ,
жмется кошка рыжая под окном,
пляшет в подвале гном.
Это прежнее детство, а ты – другой,
это – валят с ног, это – бьют ногой,
это – каждую девочку видишь нагой
сквозь передничек кружевной.
Это форточка, сквозь нее грозят,
говорят про обед и зовут назад,
это рельсы подпирают фасад,
как кренящийся лоб – ладонь.
Нарисуй человечка. Он будет рад.
Все горит, как хорош огонь.
Это старый будильник – в такую рань,
это брань прорывается через гортань,
давясь в железной горсти:
отпусти себя на свободу, дрянь,
кому говорят, пусти.
* * *
Первое, что услышишь – это хрип или стон.
Под прикрытыми веками – прожитый кем-то сон.
Понемногу светает. Приветственный грай ворон,
скопом роящихся между ветвей
старой софоры. Сволочь. Ну и пейзаж.
Улица Клары Цеткин. Третий этаж.
Крыша. Четыре трубы. Телеантенна левей.
Напоминает корабль. "Титаник" или "Варяг".
Хуже – "Аврора". Катастрофа в дверях.
Ленин, айсберг или японский враг,
или все они наконец собрались втроем.
Дед уже на ногах. На нем шинель без погон.
Прихлебывая из эмалевой кружки, он
медленно пересекает оконный проем.
К восьми ему пора на работу, в небытие.
Там все уже собрались. Недостает ее,
тучной старухи (Боже, имя Твое
благословенно!), разбитой параличом.
В соседней комнатке темный увечный шкап.
За ним – диван. Стон, бормотанье, храп.
Там она лежит, подергивая плечом.
Над нею коврик и стенка под трафарет.
С тарелкой овсянки мать садится на табурет.
Клеенку под подбородок. Осторожно берет
и пробует ложку щекой. Не горячо ли? Нет.
Она направляет ложку немного вбок.
Размыкаются губы (Боже, как Ты жесток).
Жевательные движенья, причмокивание, глоток.
Подобье улыбки. И вновь – приоткрытый рот.
* * *
"Подойди к продавщице, скажи: гондон,
это просто такое слово, пойди, скажи".
Я подхожу к лотку и говорю: "бидон".
Ложь порождает ложь. Жизнь состоит из лжи.
"Если в нее помочиться, живот разнесет
и родится ребенок. Вот, журнал посмотри,
как это нужно делать. Только сопли утри".
Саша, Петя и Феликс. Никто меня не спасет.
Нет, не смотри, беги –
это твои враги.
В чем отличье кита от рыбы? – Не отвечай.
Они над тобой смеются. Господи Боже мой!
Дома готовят обед. На примусе греют чай.
Мама кричит в окно: "Боря! Пора домой!"
* * *
Скорей нарисуй человечка. Он будет рад.
В уголках страниц отрывного календаря
он мгновенно пропляшет лет пятьдесят подряд.
Встаю ни свет ни заря. Боже, все это зря.
Мимо черной рожи с вращающимся ртом,
мимо лампочки, освещающей телефон
довоенного образца (что же будет потом?).
Первое, что услышишь – это хрип или стон.
Коридор углом, в конце – санитарный блок.
Опорожняешь пузырь, а затем бачок.
Сходные процедуры. Сводчатый потолок.
Раскачивается на нитке серенький паучок.
Коридор углом, дверь напротив двери.
За каждой корчится жизнь, ворочаются тела,
чудится шепот: "Скорей! Зайди, отвернись, не смотри!"
Это сгорит дотла и не оставит тепла.
Господи, сколько же мне осталось стоять
спиной к настоящему, наблюдая вспять
разматывающиеся кадры, теряющие цвет,
четкость контуров, зная, что этого больше нет.
Словно к стенке, в известку чужим лицом.
Хочешь, я уйду? Я уйду – и дело с концом.
Словно в угол, коленями на горох.
Хочешь, я уйду? Я уйду, сосчитай до трех.
ЗИМА
* * *
Призрак разрушенного собора
держит небо на трех золотых крестах.
Четырехслойные звуки хора
стоят на своих местах.
Благослови, душе, во гробе зряще,
Господи, воззвах Тебе, – блажен муж.
В небе ни облачка, и слепящее
солнце сияет из черных луж.
Глаз не поднять. Впереди – мельтешение.
Оттепель – обманка посреди зимы.
Богу во славу, родителям во утешение,
себе на погибель выросли мы.
Плечи расправили, души расплавили,
дар отцовский растратили до гроша.
Никто не скажет – ошиблись, правы ли,
ни одна живая душа.
* * *
Хорошая рифма – гроб и сугроб.
Что кровь и любовь. Но встречается реже.
Бумажный венчик, холодный лоб,
молитва – в руке. Явление: те же
и неизвестность. Идет на крыльцо,
косясь на венок, прислоненный к стенке.
Ветер срывается, морща лицо,
как на сдуваемой пенке
по поверхности горячего молока –
мне мерещатся издалека
пахнущий карболкой школьный буфет.
Синий в царапинку пластик стола.
Щербленое блюдце, обертки конфет,
белковая пастила.
Тихоня-калитка, железный засов,
судьба отчизны на чаше весов,
будильник на семь часов.
Рифленый сапог, зеленый погон,
добряк-прокурор, суровый закон,
портреты – со всех сторон.
Подробности жизни, которой предел
положен позавчера.
Во дворе десяток подвижных тел,
недвижное – вон со двора.
За что горел – за то и потух.
И тащит душу добрый пастух,
как ягненка сквозь темный лес.
По снегу бежит безголовый петух,
что горлу – процессии наперерез.
* * *
Саночки, саночки, по снегу хруп-хруп.
Малого мальчика в санках везут.
Валенки, шарфик, цигейка-тулуп,
в детский сад, что на страшный суд.
