Вот Вы в образе революционера-интеллектуала
медленно фланируете вдоль Обводного канала,
чередуя в голове Антиоха Епифана и Че Гевару,
мысленно пробуете седло "Ягуара",
на который сам Фуко когда-то садился,
повторяете про себя: "жалко, что я тогда не родился".
воспоминание это в голове мешая
с рядом других, думаете "растопчу чтоб большая!"
и под длинными и печальными солнечными лучами
взираете на город с его золочеными каланчами.
и останавливаетесь под башенными часами,
на которых стрелка медленная косая
тает как нож в масле и вот уже скоро совсем сомлеет,
а вода в канале так никогда и не обмелеет
ни под жгучими, ни под ласковыми лучами.
вы идете, и шаги ваши отпечатываются сургучами,
вы стоите, и ваше отражение круглое как в тарелке
отразится в канале рожа ваша и словно грелка
на отражении том и точно нашлепка ила
пребывает, или словно рука огромного гамадрила,
проплывающего на облаке над спокойными волнами
с гримасой такою словно ни в жизнь не видал ни говна, ни…
как вольготно сиделось бы вам в деснице животного мира,
вы летите себе, а под вами – Северная Пальмира,
и вы ждете вот-вот как вылитое
лицо ваше
отразится в эклиптике
такое выпуклое, и щеки такие, будто близнеца брата
съели вы и превратились в беременного прелата
а душа ваша сделалась как маленький лютик,
что не пахнет почти и вы вспоминаете Лютер
и хотите добавить Мартин, но ваши животные духи,
словно по наущению некоей повитухи
стали вдруг сравнимы с болотными огоньками,
а внизу какие-то люди бегут и вам машут руками,
словно вы в руках у Кинг-Конга или на концерте у Биби Кинга,
словно вы в руках у полиции, вы, сбежавшие из Синг-Синга,
и вы чувствуете, что дремлет в чреве индийского субконтинента,
и вы видите перед собой некоего беспокойного пациента,
сидя на носу как пенсне у гигантского материка,
а вы видите только штиблеты и ухо у шмыгнувшего за угол старика.
вы по-прежнему находитесь у Обводного канала.
солнце скрылось, но еще бы меньше воняло,
и за ворот крылатки по шее бежит холодок
словно вы проглотили монетку и прыгаете на задок,
на запятки трамвая и совершаете с ним ряд конвульсивных движений,
а внутри ощущая пучок электрических жжений,
словно лижете батарейки, и вас передергивает от портвейна,
словно больше никогда вы не вспомните ни золото Рейна,
ни Карла Либкнехта, ни Пролетарскую Силу,
ни Розу Люксембург и ее маленькую могилу,
ни цыгана, который по улицам вздумал водить бегемота,
и существенно сокращаете расстояние до бизнесмен-патриота,
вас отделяющее от него, большое, как американская миля,
и вы щуритесь точно самое острие Адмиралтейского шпиля,
хотя мысли ваши на миг прояснились, но им уже нет никакого названия,
вы в трамвае с собою увозите сардинницу ужасного содержания.
