Vernitskii Literature ____________________    Молодая русская литература

2005      ПРОЗА

Виктор IВАНIВ

УЛЯЛЮМ МЕРТВА!

Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени, который простолюдины объясняют тем, что душа стосковалась за человеком и призывает его, и после которого следует неминуемо смерть.

Гоголь                      

1.

Греховны наши радости. Радость одна – поглумиться над человечком, как это бывает между короткими приятелями. И пробор у него неровен, и шапку все с пампоном носит, а уже в бороде давно, и глаза лупит, словно в рот поебанный. А когда медленно языком ворочает, как не кольнуть. Память обманывает нас, и мы повторяемся: иногда трезвон такой поднимаешь, что по десять раз на дню звонишь человечку пьяненький, так, что посмеется было над тобою, а потом и сон у него пройдет. И захотел бы помолиться, да язык припек к гортани. И потом покажется, что привиделось: окна, менты и двери, как погасил свет и стоял у окна в съемной квартире умершей старухи, и ждал, и дыхание затаил, и слушал шаги на лестнице, и визг тормозов дергал за нервы, словно очки обронил, и стоишь слепой в свете фар.

Так думал человек, собиравшийся на похороны своего старинного друга, но не мог он идти туда так, потому что внутренне сгорал от стыда. И вспоминал он слова сестры, которая укоряла его в его безбожии, на что отвечал он: "покаяться – что, приблизилось Царствие небесное?" И вот теперь, когда чужая смерть подступила так близко к нему, но опять прошла мимо, он сгорал от стыда, но то не был стыд раскаяния.

Сестра говорила: "Помнишь ли ты, как младенца тебя, держа рукой за маленькую ножку, окунали в купель, как надели на шею легкий крестик?" Он отвечал: "помню только, как у церкви голуби клевали хлебные крошки, и сидели нищие, смуглые, и как вились вокруг мухи".

И увидел он себя, как мальчиком сидит он на стуле, и близко к глазам подносит часы с большим белым циферблатом и римскими цифрами на нем, и как пытается, сощурясь, углядеть надпись, "семнадцать камней", что лежат на дне этого циферблата, и как словно ледяная вода сводит все тело и руку, пытающуюся достать эти камешки, и как медленно затекают ноги, словно стрелки остановившихся часиков.

И было стыдно. Особенно бывало, когда выходил он выступать перед детьми с чтением, стыдно было почти телесно ему, казалось ему, что в них общая кровь бегает, и что он словно нагой перед ними. Но помнил он, что нужно быть веселым и куражным, и когда охватывал его сей кураж, забывал он о теле своем, но потом и за кураж было стыдно. И пьяный когда куражился и тешился, то все от стыда. Ведь жизнь была подобна тонкой пленочке, и даже все ее утолщения, школа, больница, тюрьма и армия, где творилось и всегда будет твориться чудовищное насилие над телом, однако только для души исправления, – все это не толще было скорлупы, на которой пляшем мы, и под которой языки огня.

В армию он, кстати, не призывался, сказалась болезнь головы, а о тюрьме слышал только то, что рассказала фея убивающего домика: говорили ей, ты пьяна убийством – такие она писала стихи. И боялся он выглядеть в глазах других как-то не так, а от этого еще большая его охватывала неловкость, потому являлся в гости он уже на кураже. А потом опять стыд, стыд. И подумал он почему-то: "А потом соберут нас, душ християнских пять или шесть, и накинут нам на головы черный мешок, и тогда отпустят наши грехи".


2.

На похоронах было красное море гвоздик, черный закрытый гроб и черный катафалк, и нельзя было заглянуть в лицо умершему. И была там его подруга, татарочка Диана, медсестра Красного креста и Красного полумесяца, и она шепотом сказала ему: "И тебя не покоробили слова батюшки: "Только вашими молитвами он прожил эти два месяца, он боролся, но вот он понял, что силы его иссякли, и что Господь позвал его к себе". Другу его ведрами переливали кровь, и вот воспитательницы должны играть с его сыном, вернувшегося из Душанбе из фруктового сада, обнесенного белой стеной. Своими руками должны они пускать в круге лампы на стене тени, загораживая чадо от смерти, показывая ему клоуна, и собаку, и птицу.

И он ответил ей: "Меня когда-то покоробило утешение дочери-врача сначала про 21 день болезни и затем про то, что мозг бабушки уже умер, и затем, что лицо ее просветлело в гробу". И то, что она не коснется вас уже рукой, но нечто вырывает вам живое сердце и ломает железом и кровью стеколко ваших очков.

И легкий звук и дуновение – от слабости воспоминания только одной пришли к нему над могилкой, где и шепот и свет: вы были нами, мы вами будем. "И что это за Царствие небесное такое", – говорила Диана, "куда ползут на коленях, и сами, не мешкая, поспешают: вот, помаши рукой папе, он над облачком пролетает на самолете".

На сорок дней она сказала, что заказали художнику семейный портрет, и он решил, что мертвый должен быть изображен, как живой, окружен портретами с натуры его сына и его жены, у которой от горя побелели глаза, вдовы, не жены, и художник был настолько сведущ в этом, что говорил: если мне что-то не понравится в них, то я сразу уйду. И, добавила Диана: "Чем больше мы обжираемся мясом с кровью, и чем больше пьем дорогих вин "альб де десерт" и слушаем сладкую музыку…" Она запнулась, одуревшая от запаха цветов. И он ответил ей: "Но быть может и вы усвоите себе идею равенства, глядя на позднее померкшее декабрьское солнце, и узрите в детях Господа нашего, и станет в яви то, что утешение всех скорбей будет".


3.

Возвратившись домой, этот человек подумал: слаще всего музыка, что говорит нам о жизни за гробом. Но есть и музыка иная: раньше он слышал ее на вокзальной площади: там пляшут цыгане и нищие, они движутся, словно совершая обряд, творя лепту победы над смертью, здесь нет поминовения усопших, как в оргАне, здесь солнца входят в закопченые, немытые тела, здесь синяки сияют, головы пьянеют, сердца пылают, такого не увидишь ни в одном театре.

Музыка, сопровождающая порнографические кадры, также хороша. Вот слышны клавиши, точно капля бьет в тарелку под цветком, выставленным под дождь за окно, вот страстные вздохи, вот хлопки, вот далекий гул, и все это водит вас по кругу, и вот длинные, как циркули, ножки, вот тонкий, словно пчелиный, хоботок, а вот и розочка ануса.

Когда еще не ходят трамваи, но ночное небо уже светлеет, бледнеет и черепок луны, и на улице внизу видны только неровные тени пьяных гуляк, уже затихших от подступающего утра, сладко дремать и слышать сквозь сон песенку: туту тудуду тудуду. Тогда доносятся до тебя голоса, которые ты неверно примешь было за собственные мысли, и эта емкость тугого дня, с его убывающей и прибывающей долготой.

А как хорошо, когда поют на разных языках, которые ты понимаешь притом, так что кажется, что всеми языками мира ты овладел. Пение без слов дергает за нервы: птички поют, спать не дают, повторяла в детстве его рыжая сестра, и сама была похожа на птичку.

Бывает, что забываешь мелодийку, а потом она сама вдруг придет тебе на ум. Девочка моя, синеглазая, стюардесса по имени Жанна, и только потом припоминаешь, что умер уже и этот певец, и эта девочка, и не было у них детей.

И тогда он вынул с полки старую зеленую пластинку и поставил ее, осторожно приподняв иголку. Но там не пение было. А было там вот что:

Человек не помнит ни где он живет, ни района ни улицы, потому что не выпускают из больницы его, нет ни номера дома, один только двор. Он просит подсчитать, какого он года. Но помнит он только когда была война, как в 1914 году шли они маршем от станции Шепетовка, и как был он унтер-офицер, да в этой войне выпала честь участвовать ему, а если б еще были войны, то наверняка бы призвали его, так как он был запасной.

Неврастенического чисто порядка синдром: заперт ли замок, пробует он дужку, и проверяет, напрягая все свои силы, замок, и до пятижды раз проверяет, а если не переключиться ему, то невыносимые это страдания ему приносит, и трудно жить ему с окружающими и трудно жить окружающим с ним. И не может входить он в служебные помещения, оглядывается, не укусит ли собака его, и по двадцать раз оглядывается, и просит жену, чтобы ходила за ним и точно проверяла, чтоб не было собак. И шов тактильную боль причиняет ему, и просит он мерить жену свои брюки и пиджак, хотя знает, что мыши и крысы всегда уничтожаются, и инфекция не войдет незаметным порядком в тело его. И проделывает он эти ритуальные движения, но проходит и видит собаку когда, то понимает, что никаких не может быть контактов, в порядке эйфории он понимает, что находится в патологической бестолковости, и разом оставляет все и является абсолютно здоровым человеком.

Называют это повышенным настроением. К моряку в международном вагоне ехала дочь генерала. Лети ко мне голубка моя. И сразу же наш флот стал гораздо лучше, когда она прилетела в Москву и всех там сняли и поставили на места. И Рыбников так ей подмигнул, когда она к папе в госпиталь приходила. И муж такой сановник большой, с такими эполетами, когда они в Одессу приезжали, и мимозы там цвели. Он влюблен был в ножку маленькой блондинки, машинистки Полли с фирмы Дже-Глю-Глаз.

Сердце красавицы, больше я ничего не знаю. Их освободила тюрьма. Я была откровенно говоря красавица, когда Жирмунский меня поцеловал. Сердце красавицы это компенсация, за любовь, потому что он двойной муж. Я хочу, чтоб премировали часиками. Я хочу быть маленькой женщинкой. Сколько раз я писала своему мужу завещание. Что осталось в моей жизни: только смерть и любовь.


4.

Человек читал книгу, там было написано: "Подняли якорь корабля после четвертой стражи. На нем был повешен адмирал флота в парадном мундире. Ордена звенели на его груди. Вода стекала вниз. Пахло мокрой тканью и мозолями". Он закрыл книгу.

Пришел Лебедев. Он сказал, что не взвидел белого света, и что нужно черными шторами занавесить окна. И этот человек готовно подхватил, "и чтоб повеситься на этих черных шторах"!

Зимородков так и поступил, и многие хотели ему подражать, например Николай Канский. Он писал: "вот виднеется тополь нам в зимнем инее, а ведь это утопленника руки синие"! Человек сам накидывал петлю на трубу в своей комнате. Но не понравилось ему в петле.

Пеликанов не забыл повеситься. Он был другом католика Ф., так что Ф. на него молился. Дома у него был кусок пыльцы плана, размером с моток вязальных ниток. Он говорил, что курит для того, чтобы думать. Его нашли на чердаке дома на окраине города, удавленного шарфом.

Все разговоры шли о том, где достать чай-индюк, и по скольку его заваривать на кружку. Кошкет же дал стандарт циклодолу. Приняв его, человек сидел на скамеечке в сквере, разговаривая с этим самым Кошкетом, когда совсем стемнело и зажглись фонари, оказалось, что это никакой не Кошкет в шляпе был, а куст, принятый за Кошкета. Через полгода пришел нарочный из химчистки, он сказал, "заберите свою шубу", которой не оказалось в кладовке.

Просверлили дырку в полу и стали кричать в нее, а потом сделали бумажные корабли и начали метать их, подожженные, в зал магазина канцелярских товаров. После этого обмотались туалетной бумагой, как тогой, чтобы придать себе нечто римское, начали декламировать в раскрытое окно стихи. Машина бригады въехала прямо в середину собравшейся толпы, образовавшей круг.


5.

Человек видел во сне, что Маяковский не умер, а попал под военный трибунал уже в старости. Он вышел на улицу Гоголя из Дома Офицеров в этом сне, семидесятилетним, но красивым, и обратился к собравшейся толпе с речью. Выглядел он так, как должен выглядеть Маяковский.


6.

Из здания тюрьмы, не той, что с двойным двором, а той, что образует крест, зэки выбрасывают записки, кладут в бумажку кусочек хлебушка, и выстреливают их с помощью трубочки в оконце. Девушки ходят их подбирать.

Каких только не делают нынче конфет! – говорил человеку Константин Сибелиус, пока они прохаживались мимо большого дурдома на Пряжке. – На родине Фета выпускают "Фетовские", до того жители гордятся своим поэтом. На золотистой с розовым обложке струится сквозь ветки деревьев осенний солнечный свет, и узорная надпись говорит: съешь меня, как причастие. Еще делают конфеты "Память", специально в память усопших. Отведав конфет поэтических, стали они вспоминать кладбищенские фамилии, с тех кладбищ, где еще земля свежа.

Алкоголиков с некоторых пор называть стали "фетисовцами". В памяти звучит незабвенный голос покойного Евгения Майорова "Фетисов проходит по левому краю!" Вот так и они, все время проходят по краю. А как похожи голоса братьев Майоровых! – тонкий высокий, как будто перекованный, голос Бориса, к нему привыкаешь только к концу второго периода, как будто одному из братьев удалили аденоиды и гланды, а другому забыли. Неизгладим один голос, а второй -только этому подтверждение.

"Фетисовец" стал позже называться просто "фетом". Когда ему надо встретить на вокзале или в аэропорту девушку, он за две недели начинает звонить ей, говоря: "когда ты приедешь? 14-го?" и так каждое утро, когда просыпается, только чтобы не пропустить назначенный день.


7.

Толпа образовала ярусный круг. Головы тех, кто поменьше, тех, с детским ростиком своим доходили тем, кто повыше, с их ростом взрослых, до подбородка, как на свернутой в кулек школьной фотографии. В центре круга падал, припадая на левую ногу, еврейский юноша с черными кудрями, избиваемый четырьмя. Его перебрасывали с рук на руки, как младенца или как волейбольный мяч, а падал когда, кулаками одной руки били вниз, и выкрикивали задорно, "добивай!" У одного из бьющих челка билась от виска до виска, распахивалась кожанка, а рот обнажал две сведенные челюсти безобразных зубов. Драка, казалось, началась для того только, чтобы народ поглазел, и плотский двигатель ее скоро остановился. Она длилась не долее двух минут, и тот, в кожанке, уже входил в станцию метро, минуя спешащий к простертому телу милицейский наряд.

Ты еще не знаешь, думал человек, глядя на все это, кем будет твое малое дитя, твой сын, не знаешь, что будешь подклеивать в заготовленный белый альбом, но уж точно не будет он водить с девочками венчальный "ручеек" в саду, не будет с мальчиками играть в "американку", с распиныванием жопы у беленой стены, не будет голёй с палкой в кругу, не будет перебивать монетку в секу.

Но знаешь ты, как круговой рой девочек в коричневых платьях и черных фартуках и мальчиков в формах без инкубаторских нашивок из кожзаменителя в форме книги на левом плече ходил от булавочного заборчика к будке "огнеопасно, газ" и до хоккейной коробки, а в центре этого круга Огорен махался с Киселем, гребя кулаками вперед, так что на лице Киселя нос сравнялся со щеками, а глаз не было видно еще неделю, а его отца-прокурора едва уговорили не дать делу хода.

И ты помнишь, как вздувалась жила на шее у мускулистого Панки, когда сдавленный круглым Усочкой, он ползал по раздевалке, пропитанной потом, запахом матов и нагретой батареями краски под синею лампочкой, он сказал "сдаюсь".

И помнишь ты того, кто за юбилейный рубль предложил услуги минетчика, пухлый мальчик матери-одиночки, и что с ним было потом.


8.

Когда он отправлялся далеко, ехал довольно долго, и когда попадал после длительного перерыва в какое-нибудь место, он никак сначала не мог привыкнуть к тому, что тянется за окном, как палочка теста, земля, а при остановках щелкает как резина-"бинтовуха", сокращаясь и жаля руку, не мог он привыкнуть ко сну, укачиванию, к жестам своим собственным привыкнуть не мог, все казалось ему будто чешется, будто пыль садится на лоб и затылок; ехал в поезде он, и пил чай из пакетиков, по многу раз возвращаясь к титану, а потом курил папиросы, в тамбуре глядя в окно, в котором человек помещался по пояс, привыкал он, на сонных и спящих смотрел, видел пятки их на уровне головы, все в плацкартном вагоне, помнит на плечиках висящий фрак какого-то конферансье, занавески из бархата, что черкешенки вывесили, лунатичные лица помнит, а по имени никого уже не назовет; нажимая ногой на педаль унитаза смотрел он на бегущую воду и не знаю о чем уже думал тогда, а потом забирался на верхнюю полку и сами собой начинали мысли бежать – вот лужайка, вот мячик, и воспоминания сами начинали к нему приходить, словно веселящего газа нюхнул, и нависал над ним, и давил на грудь ему словно тяжелый зеркальный близнец его отделенного прошлого там остававшегося, откуда он ускользал.

Ускользнув же, оказывался он как солнечный зайчик на стенке, беленой известкой, в комнате прежних хозяев, своих родственников дальних, к которым попасть он в гости хотел и воображал себе уже, что все будет таким, как в прежний приезд, но поблекшим, и оказывался он не там, где хотел оказаться, всегда, потому что уже не оставалось знакомых примет, ведь прошло уже десять лет, и поэтому шел он на кладбище, где могилы провалены были, и портреты овальные стерлись уже, но и там он не мог уловить ни намека на ту продолговатую камеру будто бы, капсулу радости словно, что разжевывал в поезде он, и корпускулы воспоминаний гнездились в нем, и птичка в голове пела, и кровь ниспадала до самой распущенной пясти, и вертелся он на полке на верхней когда; нет, новым все было, и каким-то подгнившим, единокровным новизне, налетом покрытым, пыль что была на затылке стиралась, и насыпалась поверх предметов теперь.

Но среди родственников, дальних, напомню, родственников, он узнавал вдруг родных своих, что видел только на фотокарточках, и долгое действие передачи хромосом их и после совокупления и возрастания их молочного, вырастания в подобие тех, что никогда он не знал, сокращалось в нем до секунды моргнувшего глаза, в мгновение ока оказавшихся вылитыми перед ним, копия ты, с мельчайшим отличием, как на копейке замусоленной вдруг вместили царский портрет, или вообще подсунули китайскую монетку, но различие было в самом хрусталике его, а понемногу вписывались в круг эти словно ожившие тени, как с лица стаял слепок и исчезая оставлял за собой только запах забытого, и пустую глазницу, и блазнилась даль, когда он сквозь облезшую словно стену глядел.

Он так часто отправлялся только к знакомым своим, что когда попал в место новое, начинал искать, на чем успокоиться, что воображать стал знакомых же в лицах совсем не знакомых; так созерцал он как будто бы этот и тот свет, но это лишь греза была, а потом узнавать перестал он вообще, и все ему показалось подменой, не тем, что на самом деле есть, и знака он ждал, а потом сам стал знаком, так голый бегал по улице он в морозную ночь, и крыши автомобилей чужих топтал, знаком стало тело его, и оно означало новое всякий раз, но он был уже и вне тела как будто и в теле, не знаю где был он, в обмороке, сердце висело, как нетопырь, и птичка в голове умолкла, er hat einen Vogel, кажется так.

А когда уезжал он, всякий раз плакала душа, и образ любимый в ней исчезал, и в обратную сторону уже он отправлялся, и дорога казалась быстрей ему, мелькали деревья, и глухота наступала, и не было больше птицы в его голове, и не проницали его звуки и забывался он сном, и не помнил почти ничего из того, что случилось с ним, а когда приезжал и спускался по лесенке в городе его, то словно щетиной обросшим казался ему он, гуще была зелень, и мама казалась ему более молодой, когда она встречала его, и тело его наполнялось кровью и гулко стукало, словно чугунное, плотное, и плотским человеком чувствовал он себя, и одежда словно прилипала к нему, и был он в себе, и в себя он вселялся, и солнце затылок пекло, и узнавал он только знакомых своих, и здоровался весело с ними, и при прощании кратком кланялся им.


9.

На Арбате в "Макдональдсе" три или четыре черноголовых уборщика равномерно протирали полы туалетов валиками. На самом почти выходе в залы питания, где звучала песня "Она тебе нужна" человек увидел ее, И., девушку с фиалковыми глазами и немного казавшуюся горбатенькой, закрывшую уже белую офисную дверь кабинки. Впервые он встретился в городе со знакомой и прежде ему, а не бегал за только казавшимися знакомыми шубкой и шапочкой, и это в самый первый-то день! В письмах он в трогательных выражениях повторял ей, что она напомнила ему первую его девушку, но никогда так и не получил ответа. Теперь оказалось, что ровно то же он говорил одному кудрявому мальчику с заячьей губой и фиолетовыми волосами. Стоит ли оговариваться, что речь тогда шла о первой девочке, что поцеловала его?

И стали тогда они вспоминать, как прогуливались около часу двенадцатого по берегу Черной речки, of his most immemorial year, и как встретилась им по дороге тетенька с белой собачкой-бультерьером по имени Агнесса. И. тогда рассказала ему свой сон. И снилась ей город Флоренция в этом сне, и жила в этом городе Прекрасная дама, чьи портреты, но всегда только в профиль, оставили многие знаменитые живописцы. И обернулась та дама лицом к сновидящей, и оказалась она одноглазой, на месте второго же глаза оказалось гладкое как зеркало пустое место. И никто ведь не знал, что красавица дама, появлявшаяся только на балконе ровно в полдень, была одноглазой!

Подобно фимиаму из кадильниц вздохи их замерзали в ночном воздухе. Ночь он провел в веселом доме, но и там чудилось ему, как будто, неживое лицо, которое он и упомнить не мог, и скорбный вид бескровных милых губ.

На следующий день, на ярмонке, повстречал он настоящую Алису, и видел рой медведей, и Жореса И., которому, кстати сказать, учинил форменный допрос, и старушку-медиевистку, которая сказала ему, что не припомнит других флорентиек, кроме донны Лауры и донны Беатриче.


10.

Пот каплями выступал на лбу и катился. Как сквозь тесную стенку аквариума, его бутылочное коричневое стекло, смотрел человек на освещенный поздним солнцем и висящий на ветке венок, мохнатый и жирный, как будто от ила и налипших водорослей. Надписи золочеными пока еще буквами: "любим, помним, скорбим" виднелись. Мальчики загорали на могильных плитах. В чаще одна на одну громоздились крашеные серебрянкой оградки. Попались фамилии Зайчик, Бобрик и Перчик. Овальные портреты брата и сестры Сирот Розы и Льва выглядывали по разные стороны дороги. Он остановился у общей могилы погибших авиаторов ТУ-134.

Ребенком он отводил глаза от запекшихся чернил надписей и имен, казалось, суливших ему что-то, набухавших буквой в мозгу, бывших всем, что осталось от крови и ставших инъекцией в его кровь, и от фотографий канцелярских, непохожих уже на людей, да и на чертей-то не очень похожих. Начинало укачивать после, в машине, и виделись черные точки на потолке салона и белизна, не молочных зубов, но побелка какая-то налипала налетом на всем и спазмами подбиралась ко рту. А после сидели на светлой кухне и дрожжевой пивной дух шел от больших, замлевших и вдруг уморившихся, и читал он желтую с синим наклейку от "Жигулевского".

А когда на 9-е мая в синем дыму больших мусорных погребений стояли нищие цыганские дети и, коснувшись земли рукою, целовали ее и протягивали вам, и люди шли и шли, как будто на похоронах вождя, или так, как если Гулливера хоронили бы лилипуты, пела музыка басом, и трубы звучали, то когда уходили к дальней могиле, минуя холмики Мархот и Понганской, и мама пела тоненьким ломающимся голоском то, что сейчас уже не услышишь, то он плакал и сквозь воду глаз, которой крестил его свет, наступало вознесенье на небо всех героев и доносился как будто лепет младенческий, и сладкий плач богородицын.

А когда хоронили в подвенечном платье девочку, убитую без мотива неизвестным убийцею, не достигшей еще 14 лет, то сомневался он, принята ли будет жертва, и станут ли молиться новой невесте Христовой.

И когда в автобусе марки "ЛИАЗ" возвращался с этого кладбища в прошлогодний августовский денек, видя одни только загорелые холодные ноги в тонких от пота цветных платьях и юбках, да головы, что будто несли в руках простоволосые женщины, думал он, что каждая могла бы быть его матерью, но что каждый раз не было бы его на свете.


11. (мораль)

Кто обладает верным представлением о своем теле, может верно помыслить и любой другой предмет. Контуры первого будут повторяться и узнаваться сами собою в этом предмете, но явные уже иным образом, лишь косвенно сходствуя с ним. Как мы узнаем о своем теле? Когда мы начинаем вспоминать все что было, все здешнее? Когда над нашими головами загорается огонек имени, когда обнаруживается так называемая душа, наперсник тела и пастырь его.

А душа для начала может только повторять да припоминать имена, а потом еще и глаголы. Возникает событие, начинает оно говорить. Как в конторе писарь военный сидит и печати все ставит, пальцы у него все в чернилах, вот так и душа, запечатлевает, продлевает событие, маркие кляксы на теле своем оставляя. И в руке эти линии хиромантные – тоже слепок той же души. Телу пища нужна, начинает питаться оно, но чтоб лакомым было питание, приятным глазу должно быть. И душа радуется этому. И до того пока не омрачат ему этой радости, тем, что скажут: когда-то придется умереть, но это не скоро еще. А ведь как не скоро – по телевизору вам сообщают: холера. Тут и пища не сразу глотается, и умиротворения не наступает. Но потом приходят и говорят: что это только тело смертно, а душа же вечна и только на время в теле селится, а потом к сонму душ других восходит. А там – уже блаженненький. И тогда говорят: поскорей умерщвляй свою плоть, и воссоединишься с нами, ну с теми. Вот и говорят, что тело плохо. И чем больше думать об этом, тем все плоше и плоше оно. Говорим после этого: тяжко тело мне это носить. И хочет душа отобрать у тела всякое прикрытие, даже соломы немного не хочет ему оставлять, раз уж ты тело есть, то доставай и показывай: вот я в тебе. И вот в зеркале видит себя целиком и опечалится: когда я о тебе забываю, предаюсь высоким предметам, пению, музыке и танцам, то нет-нет, да и вспомнишь о том, что ты есть.

(Дальше неразборчиво)

Что еще сказать хочу: хуй вам всем!