Когда я нахожусь среди довольной толпы, то по странной необходимости смотреть куда-нибудь смотрю на безучастные предметы: на небо, дым, снег, – понимая, тем не менее, что предметы эти отнюдь не безучастны и что довольная толпа способна выносить мой взгляд и мои старания не беспокоить её суть прежде всего старания оградить себя.

Однако слуховые ощущения вливаются в меня не находящим препятствий на своём пути мутным потоком. Окружённый радостными людьми, я чувствую, как меня затопляет их радость. Нет сумеречных "неярких" звуков, каждое восклицание, каждый смешок блестит карминовым глазом, жёлтой луной, абсентовой каплей на дне этого мутного потока. Я вижу, как оживают бледные небеса, будто звёзды со сказочными именами вдруг проступают на их фоне, вижу расцвеченный львиными зубами снег и взрывающийся закатными красками дымный горизонт. Все эти картины сотрясает какая-то страшная пляска (nunc est pulsanda tellus). Кроваво-алый, текучий выговор моло-дого мужчины, то, что по-английски называется drawl, выдаёт в нём любителя женского общества. И в самом деле, если прислушаться, можно различить упругое трепетание под его голосом. Но он слишком громок – его речь бы-стро теряет направление, интонации путаются и становятся беспомощными. Тихий шёпот легко прерывает его монолог. Мои глаза, притворяясь, что они устали смотреть в одну точку, пугливо пробегают по лицам, чтобы найти обладателя шепчущих губ. Это девочка лет пятнадцати с очень маленьким телом, прямо передо мной она сидит, раздвинув почти неестественно тонкие коленки. В руках она держит бутылочку пива, её лицо спокойно, когда я смотрю на неё. Она обращается к подруге, сидящей рядом, с предложением какого-то заговора; подруга похожа на неё, но менее привлекательна и менее склонна к заговорам. Я отвожу взгляд. Затем слышу, как тихо и спокойно бутылочка с пивом подносится к маленькому рту и опорожняется на маленький глоток. Сразу после этого слы-шится щебетание, которое заканчивается очень простым, естественным и невыносимо грубым "но" со стороны си-дящей напротив меня девочки. К этому "но" (т.е. "да") примешан цвет жидкости из бутылки. Всё смолкает посте-пенно; радость испаряется в огне моих собственных мыслей; всё тихо переходит в область молчания; кажется, что за окном автобуса темнеет; и тускнеет начищенный медный таз человеческой близости.

В темноте я играю в настольный теннис горящим, словно звезда, мячиком с самим собой. Воображаю, как современные англичане (профессора поэзии с трубочкой) чувствуют за своим родным языком такое явление, как Шекспир; знают, что в них переливается та же кровь, что питала этот ум; радуются, находя у него слова и выражения, которые сами не раз употребляли в повседневной речи. Для меня Шекспир, version originale, – особое знание, строчки его пьес – клейма у меня на груди, свидетельствующие о принадлежности к секте. Шипение английских s, ритм и страсть его языка действуют на меня как вино. Этот язык живёт внутри меня отдельной, самостоятельной жизнью и, словно солитер, постоянно требует пищи. Его гибели я боюсь, как смерти собственного ребёнка, как безумия. К родным звукам привыкаешь как к стуку своего сердца (иногда желая, чтобы оно прекратило тупо барабанить), а настоящие слова, настоящая музыка – это акцент человека из несмежной страны, диковинные, неподражаемые звуки. И когда встречаешь закат в одиночестве, то насколько свободнее льётся чужое наречие, и насколько полнее в его звучании (viva voce) отражается скала, и берег, и одинокая фигура над морем. Мелькает светофор, автобус с усталым шипением парохода, только что обогнувшего свет, открывает двери. Я выхожу с невинной мыслью о том, что надо зайти в аптеку и купить аспирин, потому что я простыл и у меня снова будет жар.

Её надтреснутый смех один раздавался в большой комнате. Все с презрением смотрели на неё.

В автобусе рядом с ним стояли две девицы, от которых пахло омерзительнейшим образом: какая-то смесь кошачьих экскрементов, пота и старости. Девицы стояли в своей блевотине: их ноги разъезжались, они с тупой улыбкой на лице хватались за поручни.

Cum what may.

Старуха в половину его роста. Лицо самодовольное до нелепости, наступает ему на ногу два раза. Ни в первый, ни во второй раз не извиняется, даже не смотрит на него, делает вид, что не замечает.

Драка внизу под окнами. Четверо молодых людей попарно. Это больше походит на любовные игры: не удары, а объятия; с удовольствием валятся на землю и замирают в томном оцепенении; никакой жестокости. Вокруг собирается толпа детей, которые молча и равнодушно глазеют. Две толстые женщины выходят из соседнего подъезда, чтобы разнять дерущихся, но те уже стоят и, как кажется, мирно беседуют о чём-то. Говорят долго, изредка прерываясь, чтобы поваляться на земле. Расходятся.

Я думаю: "Какой замечательный человек. Студенты не смеются, когда он шутит, потому что он шутит слишком умно для них. Среди непроснувшихся, злых, сочащихся глупостью глаз мелькает пара моих светящихся сочувствием огоньков. Наконец-то во мне он обретёт достойного ученика" итд. Эта мысль оформлена в радужную рамку и повешена на самое освещённое место. От неё исходит соблазнительный аромат утолённого самолюбия. Она – в сущности, не более чем предположение – легко заставляет верить себе. Вечером, оглядываясь на удачно прожитый день, я спрашиваю себя: почему с самого утра всё получается? И вижу, что эта маленькая мысль помогла мне на весь день стать бесстыдно самодовольным, весь день благодаря ей мне было уютно и тепло. Как только я это понял, уют, прелесть, счастье начинают разваливаться с душераздирающим грохотом.

Мой враг и я, мы шли через пустыню много дней; мы шли вместе, потому что так у нас было больше шансов выжить. Как-то на закате мы увидели колодец. Колодец был круглой дырой в земле, обложенной по краям камнями. На конце длинной верёвки было привязано ведро. Вода была грязной. Мы напились. Очевидно, враг был сильнее меня, потому что он сбросил меня в колодец.

Его звали Роман К. Он говорил, что был матадором и жил в Испании. Говорил, что его имя происходит не от греческого "плод", а от латинского carpere с его уродливым букетом значений.

Бедняк сушит на ветру, в тенистом закуте, своё тряпьё.

Девочка, выгуливающая маленькую собачку, останавливается, когда собачка собирается справить нужду, и сочувственно на неё смотрит. Всё это настолько естественно, что невольно думаешь, что девочка с тем же сочувствием отнесётся и к нужде взрослого друга.

Дети многоголосием напоминают райских птиц. Находящие периодически облака, приносящие тень и холод, заставляют их на какое-то время смолкнуть. Но, когда они понимают, что никакая опасность им не грозит, они принимаются петь с удвоенной силой, – чтобы справится с собственным страхом; а когда солнце прорывается сквозь whey облаков, поют с утроенной силой.

Поблекшее, истончившееся бельё трепещет как военный стяг. Утомлённые глаза солдата смотрят на жизнь, своего врага.

Девочка одета в зелёные шорты, жёлтую майку. Поле школьного стадиона, на котором она выгуливает собачку, густо замесило эти два цвета, чтобы создать фон для взгляда наблюдателя: август.

В июле дети замолкают только с наступлением темноты, а ночью поют птицы. Эстафета звуков. В августе по ночам по земле ползает туман, птицы прячутся от него на чердаках. И ещё в августовский полдень недостаточно жарко для сиесты. Дети.

С панели на пригородную глину ступает нога.

Долго ничего не происходит. Взгляд преображает всё, к чему прикасается. Про. Пре. При. Неяркость. Небо перестаёт голубеть словно нарочно, чтобы усыпить всё живое, обитающее под ним, зарастает седым пухом. Пух висит на небольшом расстоянии от земли и, несмотря на воздушность, вызывает впечатление придавленности у человека и животного. Отсутствие влаги.

Вечером в как будто жидком воздухе разносится визгливый собачий лай. Закат величав как в последний день. Собака забыла, что вчера и во все дни, предшествовавшие вчера, исчезал свет, и ей страшно.