С вечера Малыш и Ольга отправились к нему. Они собирались заняться любовью. Несмотря на все это, Малыш нравился Ольге. Он был одним из первых, кто обратил ее внимание на тот факт, что лампочка без абажура под потолком — сущее бесстыдство.
Все сущее — бесстыдство.
Ольга придумала (или украла) теорию, согласно которой определенным образом одетое женское тело представляет собой более эротичный образец по сравнению с его обнаженным аналогом; коэффициент эротизма прямо пропорционален возможности описания данного образца с помощью литературно-художественных приемов и средств. Исходя из этого, она пришла к Малышу в джинсовой мини-юбке; последняя, конструируя типичное впечатление умеренной сексуальности, одновременно вводила в заблуждение якобы неподходящим по возрасту размером. Ее пояс находился настолько ниже талии, что у наблюдателя возникал парадоксальный вопрос: где же, собственно, сама одежда? И только после этого, в сущности, можно было перейти к главному: приходилось нехотя признать, что Ольга совсем не изменилась, что она, короче говоря, еще ребенок, и тому, что она не сформировалась как женщина, ты и обязан чересчур детальным анализом отдельных предметов ее туалета. Ты, политкорректный трус и потребительский извращенец.
Ты очень хорошо одета сегодня, заметил Малыш.
Это все что ты хотел сказать, спросила Ольга.
Малыш думал. Затем он поинтересовался, знает ли она, как изменить рекламное предложение листовки, продвигающей товар N "по ценам склада", чтобы моментально спикировать на советскую эпоху с ее дефицитом, моральным кодексом и двурушничеством. Добавь буквы "зав" перед словом "склада", буркнула Ольга. Ты раньше слышала, сказал Малыш пустоте.
По-моему, он ей это уже загадывал.
Ольга иначе осознала цель своего прихода сюда, когда Малыш сообщил ей о проходящей в районе веерной серии актов насилия. Террористы замуровывают тротиловую бомбу в подвал дома, но не говорят, какого именно. А компетентные органы, уточнила Ольга, пока еще практически спокойная. Малыш уверил ее, что без соответствующих санкций ДЕЗ не обошлось; техническую сторону берет на себя одна известная жилищно-эксплуатационная контора:
Бушует талая вода...
Расчет у всех какой?
На нашем складе с сентября
Ждем водку. Промгосстрой.
Каким образом лучше и проще избежать возможных неприятностей, теперь уже обеспокоенно сказала Ольга. Не лучше ли было бы, к примеру, провести переинтерпретацию понятия "личная жизнь", придав ему более соответствующий жизненным реалиям смысл. А именно — заняться спасением личной жизни, твоей и моей в отдельности или совокупности, as you wish.
Малыш играл с чашечкой ее лифчика. Сегодня на Ольге не было лифчика, даже несмотря на то, что она все еще была полностью одета, включая и упомянутую мини-юбку. Этот остался с прошлого раза. Малыш был невозмутим. Он желал убедиться, что Ольга по-прежнему открыта к диалогу, и не только к нему.
За стеной закашлял сосед.
Астматик.
Тем хуже для него, дурака.
Малыш сказал, что вся загвоздка здесь в некоторых арабских беженцах, живущих в доме. Он считал их панацеей. Некоторые исламоподданные граждане, добавил он, шариатообязанные лица, обосновались в соседних квартирах. Он не знал, в каких.
Ольге это показалось неубедительным. Ну и что, сказала она. Какое это имеет значение.
Ты не понимаешь, аргументировал Малыш, наливая им по пятьдесят грамм водки "Старлей". Они должны ознакомиться со списком проживающих в доме. Они не могут позволить себе взорвать арабо-говорящих друзей. Они обязаны это сделать.
Ольга смутилась. На какой-то момент она действительно поверила, что все зависит только от того, окажется ли в руках террора список жильцов.
Малыш и Ольга занялись любовью.
Потом Малыш уснул.
В его очках отражалась смесь обиды и удовлетворения. Эта смесь, таким образом, принадлежала Ольге. Но и на лице Малыша, а не в очках, определенно присутствовал оттиск подобного выражения. В этом они были похожи.
Лицо ничего не значит. Ольга не могла заснуть независимо от того, смотрит она на Малыша или нет.
Она стала вспоминать, что такое выражение лица он носит уже около пары лет, днем — все реже, и только ночь остается бастионом оплакивания несбывшихся надежд и напрасных ожиданий (в двух словах, подобное разочарование постигло Малыша в то время, когда выяснилось, что он несильно преуспел в выращивании кристаллов героина в городских условиях).
Было около половины третьего.
В некоторых окнах все еще горел свет.
Ольга пыталась поймать себя на мысли о том, что ей плевать на арабов.
Вдоль дома валили опоздавшие на электричку рабочие.
Судя по всему, они горланили песню, слов которой Ольга точно не знала, но догадывалась, что исполняется хит хард-рок-команды "Гонорея". Что-то про пыль и кости.
Свихнулся он вчера
Оставил разум на хайвее
"65"
Она ждала вчера
Вчера прошло, она: мол, ладно
Твою мать
Часы идут вперед
И значит, доживем до завтра
Будем ждать
Дела порой совсем неплохи
Порой же — полное говно
Порой тебя способны на хрен разодрать
Лучше этой дряни избегать
Ольга сползла с кровати, покинула комнату, открыла входную дверь и вышла на лестницу.
В пледе на голое тело стояла она, ожидая, что кто-то из арабов пройдет мимо, пока, наконец, не вспомнила, что это всего лишь гипотеза Малыша. Что-то ты совсем разболелась, сказала она себе. Если кое-кто думает, что спасется, то это, возможно, и обладает достоверностью — для его Umwelt'а. Ха-ха.
Стало светать. Ольга не то чтобы заметила это, скорее почувствовала и, подобрав плед, прикрыла дверь и вернулась на кухню, выходящую окнами на восток. Она долго и пристально вглядывалась туда, где, по ее мнению, должно встать солнце. Там ничто не выдавало грядущего события, и тогда Ольга переключилась на аудиальную модальность — было из-за чего.
Птичье щебетанье нарастало сперва в одной точке, обрывалось и появлялось в двух, предполагаемо не слишком удаленных друг от друга; затем, через больший, нежели в первый раз, интервал, возобновлялось снова — пока не будут охвачены все особи района.
Фрактал (неверно).
Она увлеклась и не заметила, как солнце поднялось на достаточную высоту, чтобы его можно было видеть. Из-за облачного пласта, с идиотической укоризной застрявшего на месте, а также в силу ряда не выясненных до конца причин, обуславливающих кривизну пространства и прозрачность воздуха, оно напоминало раскаленную докрасна чугунную болванку. На него было больно смотреть, и это одновременно радовало, так как означало, что солнце еще способно светить.
Если это веерная серия, рассуждала Ольга почти вслух, при чем здесь арабы.
И почему здесь так жарко.
Так жарко.
Жарко.
Проехал первый троллейбус. Он содержал определенное количество людей, которые, как следовало из их помятых неразличимых лиц, катались всю ночь, хотя бы и во сне. За троллейбусом неторопливо устремился высокий человек, походкой напоминающий террориста, поэтому, если в данной системе находится наблюдатель, он с интересом и необходимостью задается вопросом об исходной позиции камикадзе. Человек лениво пинал пустую банку от соуса табаско "Uncle Ben's" (впоследствии по лицензии "Дядя Ваня", содержание генетически модифицированных организмов примерно одинаково, в пользу оригинала, соответствует норме).
Ольга выглянула на улицу. Машины здесь бились каждый день, а фонарные столбы, как и прежде, никогда не нападали первыми.
Ее лучшая подруга, леди Устала-Не-Хочу (Кэби) ездила на "Шкоде" с перспективой пересадки на праворульный "Ниссан", читала Таму Яновиц и в целом, была довольна собой.
У Ольги не было машины.
На выходе из подъезда появилась собака. Она выглядела так, словно выгуливает хозяина, и он действительно показался вслед за ней — но что-то мешало Ольге так думать. Солнце наконец прошло полосу препятствий из облаков и бросило на землю свой протекторат, шириной не более полуметра, на покрытую инеем траву и опоры рекламного щита "B-street. Богатство твоего Umwelt'а". Луч был слабый, жидкий и одним своим видом вызывал смутно-несвежее представление об анекдоте про задроченного козла. В переулок проследовало еще несколько автобусов, их стекла были так же покрыты инеем, как и трава, а из шифра автопарка следовало, что этот маршрут здесь не ходит.
На улице стали появляться люди. Они выглядели невесело, что бы ни случись. В ряде окон свет горел с вечера, в некоторых — с позавчерашнего. Там пили водку.
Ольга стояла у окна и ковыряла отваливавшуюся краску. Ей хотелось отковырнуть как можно больше краски — своеобразная компенсация за то, что рама остается такой же ослепительно белой, как и прежде. Ольга вдруг отчетливо почувствовала себя так, будто сегодня она точно умрет. Она хотела разбудить Малыша, но пока тянулась к нему, передумала.
К тому времени щебет продолжался уже достаточно долго, чтобы для описания реальности и ее функционирования можно было ввести дополнительный теоретический конструкт "птичий контекст", и вот сейчас в него диссонансом влился плач ребенка. Наверное, это являлся подкидыш. Кому? Неважно кому. Он стих. Это значило, что в сущности, дела его плохи. К тому же вопрос о примате сущности над существованием давно рассмотрен.
А пока снаружи уже показались первые шлюхи. Это была группа, возвращавшаяся с коллективного задания. Соответствующий куплет гонорейного шлягера оплакивал тяжелую женскую долю. Это им подходило, импонировало — шлюхи чувствовали.
Она ждала вчера
Он натянул ее сестренку
Твою мать
Все шмотки собрала
Теперь ищи, беги вдогонку
Вот опять:
То эти девки просто шлюхи
А то на шаг не подойдешь
Порой способны просто надвое порвать
Проще их к себе не подпускать
Опять заревел ребенок. Плач каждый раз переживал себя в своей исключительности. Потом, с ее же помощью, он изживал себя. Рев продолжался ровно столько, чтобы дать время усомниться, ребенок ли это — после чего прекращался.
Она вышла на улицу.
Ей показалось, что там прохладно.
Это действительно так.
К несчастью всех остальных.
И еще.
Ад — это когда тебя выбирают.
Она почувствовала, что захочет вернуться туда снова, а поскольку это будет невозможно, ей придется привнести частичку туда вовне, с тем чтобы вырвать целый пласт этого вовне, обращая его жертвой собственного удовольствия.
Малыш проснулся, когда Ольги уже не было. Он перевернулся на спину.
Увидел потолок.
Сделал индуктивный вывод о существовании стен.
Дедуцировал из этого собственное существование и успокоился. День обещал быть ясным и ни в коем случае не собирался отступать от своего ультимативного как топор обещания. Стало светлеть не от солнца, сыреть не от дождя, сиречь наступил он. Ольги не было, Малыш не волновался.
А зря.
Потому что она знала теперь:
Маленькое слово убивает дом.
Толуол.
Тол.
УВОЙНОТВОРЁННОСТЬ
Допустим, ты нагляделся на всякую шваль, бредущую по улице взад-вперед жалким днем — и что тогда? Неплохо бы соснуть пивка, думаешь ты, и кажется, будто успел одеться еще до того как эта мысль добралась до нервных окончаний. Не бывает так, говоришь?
Это происходит незадолго после начала августа. До него ты только смотришь фэшнтэвэ, ведь с некоторых пор более-менее занятные дамочки попадаются только там. У тебя какая-то полупаранойя, зацикленность на том, что хотя никто за тобой и не гонится, остальным только и надо, чтобы навредить тебе всеми возможными способами. И пока размышляешь, идти или сдаться на милость тоски, передвигаешься по кухне, натыкаясь на разбросанные всюду черствые хлебные корки, какое-то неясное существо уже рисуется в дверном проеме, ну, тебе-то все равно, можно с таким же успехом сказать, будто это сумеречная мгла сгущается с притолоки срыгивая на тему да ты вынесешь наконец помойку дармоед она два часа стоит-гниет...
Ты вынесешь помойку?
Улица... встречает тебя угрюмо-насмешливо. Как обычно. Эти сраные спальные районы. Ты ведь знаешь чем это заслужил. Каждый раз, выходя из дома, ты готов себя выблевать, лишь бы эти мелочные идиоты не разглядывали тебя так придирчиво. Приобрети себе кричащую деталь одежды, и пусть они на нее пялятся, глохнут... а ты будешь как бы ни при чем.
Вот остановка, в ней магазин, в нем твое любимое пиво. Но во-первых, помойка осталась на своем месте, а во-вторых... ты просто дурак — и решаешь пойти для начала пошляться в парк. Тебе видней.
Этот парк, по армейской терминологии, придан окружающим его с трех сторон многоэтажкам, гражданам с их выходными и праздничными днями, всему твоему сознанию, если хочешь. Когда-то здесь росли даже голубые ели, но все меняется — ты их не застал, я хочу сказать, тогда еще не родился, и в этом твоя основная вина. Ты идешь и жрешь вторую порцию мороженного под названием "Северная Венеция", для продавцов это просто Венеция, максимум — Венеция зимой, вдали стоят лавочки (парк уже начался), ты подходишь к ближайшей свободной — так и думал, окрашено. На другой сидит группа подростков, жестикулирующих и так усердно матерящихся, словно от этого зависит их жизнь.
Больше лавочек нет.
Ты идешь — куда деваться — на насыпной мост, разделяющий два водоема. Один из них отвратительный, другой просто грязный. Это значит, что вода, теоретически уже непригодная для купания людей, еще доступна для собак (и не значит, что люди не приходят сюда купаться). В свое время здесь находилась станция по прокату водных велосипедов, этаких страшилищ, подходящих разве что под мировоззрение протозастойного гомосоветикуса. На самом верху железных конструкций, напоминающих тебе более всего остов пассажирского автобуса ЛАЗ (в учебнике видел) до сих пор прифигачен шедевр этих расчетливых комсомольцев-добровольцев, умелых модификаторов народной мудрости в духе нэпманских слоганов:
НЕТ — ХУДУ БЕЗ ДОБРА!
Ну а в свое, теперь уже реально свое время ты стоял на этом мосту с девочкой Наташей, она пригласила тебя погулять. Она сказала, у нее не хватает времени на личную жизнь. То есть у нее никого нет? Или здесь имеется в виду что-то еще? Ты умылся, побрился и надел чистые носки. И она предложила тебе прыгнуть с двухметровой высоты в воду, сантиметров на тридцать, не больше — у берега мелко, но и дальше глубина набирается не так стремительно как можно ожидать. Дедовщина в миниатюре. Ты поинтересовался, зачем, она молчит. Ты посмотрел в ее глаза: там была жизнь. Влез на перила и прыгнул. Не знаю, что это дало ей, тебе — чувство, что любовь это довольно бессмысленная штука, человечность определяется количеством ненависти как осознания собственной и прочих субъективностей — и стремления преодолеть последние.
(Мне тоже нравится эта идея.)
Потом вы догуляли до конца, домой сразу не пошли.
Сейчас по мосту непрерывно шляются люди, лишая тебя возможности снять руки с перил и — когда никого рядом — возвращаться-возвращаться-возвращаться. Наконец ты плюешь на все условности и трогаешься. Идешь обратно, вспоминаешь палатку с мороженным, усиленную собственным обещанием не есть больше ничего подобного, потому что руки в белых каплях выглядят точно так же как измазанные спермой, разве что пахнут по-другому.
Ты же не Чиччолина.
Однако это все равно, что дать себе обещание бросить играть в GTA1-2-3 — в любое время суток, ультрамодная потребность интеллектуала.
Выдвигаясь по направлению к пиву, ты ощущаешь растущее беспокойство. Это тревожное чувство хорошо известно лицам с многочисленными вариациями сердечной недостаточности, ишемии — и вот тебе. Проходишь мимо гаражей, стараясь обходить места для туалета бомжей, потемневшие от многолетнего ссанья и кое-где присыпанные опилками — подлянка сбывается: там стоит твой бывший одноклассник, с ним также какое-то чмо, курят. Что еще? А, ну да, машина из гаража вытарчивает. Похоже, ни у кого из вас нет ни малейшего желания взглянуть друг другу в глаза. Дело здесь, конечно, не в машине, по крайней мере, тебе легко удается себя в этом убедить; просто любой человек из твоего прошлого способен гарантированно испортить все, в том числе и настроение — одним своим появлением. Ты разрываешься между желаниями сохранять инкогнито и получше разглядеть этих ребят на ходу. Фара, говорит он, блядь, отклеилась, пришлось приклеивать на хуй. Отдавая про себя дань чуточку эстетскому символизму этой конструкции, ты следуешь дальше. Пока все выглядит неподкупно: открытое окно, люди на остановке, и еще этот хрен со своей обычной эскападой: "Сынок, подай отцу.... Отец тебе всегда...". Ты не знаешь, что значит всегда, но ведь ты и не пытался узнать. Зато пару раз подавал. Тебе вообще-то не нравятся нищие, правда, богатые не нравятся еще больше. Бродягу хотя бы можно отмыть, а вот от зажиточных непрерывно воняет.
Отречемся от старого мира...
Как иначе нам в новый войти?
В сущности, в тот самый момент, когда ты доставал деньги, плексигласовое окно захлопывается. Ты не помнишь, сколько простоял в праздности, пока там не появилась картонка с надписью "Перерыв 15 минут" — это ничего тебе не говорит. У тебя на примете минимум три точки, поставляющие то самое пиво, без карамельного солода. Еще была четвертая, но теперь "продалась" и торговать перестала. Делать нечего: переходишь дорогу и идешь по аллее к следующему продавцу счастья. Ко времени, когда обнаруживается, что закрыт и он, твое позеленевшее чувство подавленности уже давно вытеснено осознанием масштабности заговора, в котором ты даже не звено, просто подсвинок какой-то, а каждый второй кирпич давно имеет на тебя зуб.... Пиво, впрочем, вот оно, на витрине.
На другой стороне улицы двое людей, прижавшихся друг к другу слишком близко для того, чтобы оба были мужчинами. Максимум один из них. И еще та самая продавшаяся точка. Ты стоишь в нерешительности, затем дожидаешься ближайшего переключения светофора и переходишь дорогу. Первым делом направляешься к магазину — так и есть, ничего не изменилось. А киска на поверку оказалась уродливой, таких уже давно не делают. Они садятся в машину. Что ни родители, так обязательно ищут богатого жениха для дочки — можно подумать, их всех изглодало безденежье.
Ты стоишь, щуришься, но не веришь и остаешься пассивным пока наконец какой-то смельчак не покупает на противоположном берегу что-то издали похожее на презерватив. Get back, Jo.
А где оно, невинно ухмыляясь, реагирует продавец на твой запрос. Ты суешь голову внутрь и постепенно осознаешь, что того, чего надо, здесь нет. На витрине, выдыхаешь ты, чуть не плача. Он медленно молчит. Ты выныриваешь обратно на свежий воздух. Солнце — и то куда-то скрылось.
Жидомасоны, думаешь ты.
Остается последний шанс, правда, там тебе продали просроченную бутылку... но ведь ты не умер, в конце концов. Делать нечего, и продолжаешь свой путь. От встречающихся по дороге гаражей по-прежнему несет мочой, несет так пронзительно-устойчиво, что через некоторое время ты решишь, будто это и не от них вовсе, а во всем виноват мужик, равномерно топающий перед тобой. При осознании запах элиминируется, это закономерно.
Пиво здесь и стоит на витрине... темная его разновидность. За прилавком находится громоздкий любер в униформе мясника. Тебе хочется ругать его последними словами. Ты желал бы выкинуть его в открытое окно, уже не боясь показаться занудным, лишь не стремясь выглядеть смешным, первый этаж все-таки: если определенным образом ударить человека о землю, можно на некоторое время деморализовать его чувством, будто у него сломан позвоночник... впрочем, у меня уже есть такой рассказ. Мясник разговаривает по телефону, косясь на тебя. Да, поваренная соль является электролитом, а сахар не пропускает ток. Кое-где еще не закончились экзамены. А толченое стекло вообще не растворяется в воде, зло говоришь ты. Мясник смотрит на тебя как бык на тряпку. Ты выходишь наружу и грустно гладишь привязанную у входа овчарку. Она провожает тебя взглядом. Ты начинаешь смутно представлять себе, что ощущают попавшие в Чечню благодаря менеджерам политического мачизма воинские части, выведенные оттуда, не выполнив поставленную задачу до конца. Проходит какая-то лимита с магнитофоном:
Ты знаешь все в твоих руках
все в твоих руках
все в твоих руках
Ты знаешь все в твоих руках
все в твоих руках
все в твоих руках
И даже хуй, смеются они.
От нечего делать ты возвращаешься и демонстративно покупаешь в соседнем отделе банку иберийских сволочей (маслин). Мясник куда-то смотался, и ты задумываешься, существовал ли он вообще. За прилавком — ну прямо молодая порнозвездочка, цвет лица и остальных частей тела которой разительно различаются. Выйдя на улицу, ты понимаешь, что никого не любил так как эту овчарку, но тут выходит какая-то отвязная в плеере и отвязывает собаку... чего же ты хотел? Ты наступаешь на шуршащую газету, проходишь несколько метров, оборачиваешься — она волочится следом. Привыкла.
Обратная дорога тяжела, но тебе ничего не стоит пройти мимо подъезда и докандыбать сотню-другую до остановки. Сквозь открытую дверь виднеются ноги продавщицы, красивые ноги. У той, которая тебе улыбается, не такие.
Ты спрашиваешь светлое. Тебе протягивают темное. Приехали.
Светлое, бормочешь ты.
Вам светлое, говорит она, и ты ощущаешь себя полуфабрикатом для изготовления хот-дога с дерьмом.
Потом в проеме появляется зеленая полуторалитровая бутылка. Еще некоторое время на улаживание формальностей, сдачу и т.д.
Ты наконец понимаешь, что очень устал. Что вся эта жизнь... не по твоим меркам. Что твои родители на многое замахивались, решив вытащить тебя из небытия. Тебе позарез требуется нечто отрезвляющее, поскольку радоваться жизни — от самых убогих ее проявлений — ты давно и окончательно безнадежно разучился. Например, не удивишься, ты скорее хотел бы удивиться, если выяснится, что эта лярва умудрилась тебя обсчитать.
Ты входишь в открытое (хорошо простреливающееся) пространство перед домом, незаметно поднимаешь глаза вверх, и паранойя, разгораясь с новой силой, таким образом утешает тебя: на балконе стоит сосед, и разумеется, он видит, как ты топаешь со своей угловатой-зеленоватой по направлению к подъезду. Маслины тоже те еще — выпирают из кармана на коленке. Ты бы нырнул в фонтан, за дерево, если мог. Мысленно ты уже готов к худшему. Но на выходе из лифта выясняется, что этот урод все же нашел в себе достаточно такта не выйти и не встретить тебя.
Не испросить, откуда деньги и почему он позавчера поил тебя, паскуду, на свои.
И вообще, ты уже затрахался отвечать, что у тебя все хорошо, что бы это ни было. Только однажды в нем проглянуло что-то человеческое, но это произошло уже когда он перестал не только казаться, но и быть кем-либо. С тех пор он всем и талдычит, мол, его единственная проблема в том, что он беден как магаданский геолог... но ты-то знаешь, что это не единственная — и далеко не первая.
А ведь он твой друг, между прочим — ты ко всем друзьям так относишься, хули тут.
Тебе не хочется внутрь. Ты открываешь одну дверь (вообще их у тебя три, трусишка), выходишь на балкон пожарной лестницы и подставляешь морду заходящему солнцу. Вот... размазываешь пот по лицу, тебе надо помыть голову. Кое-кто из них действительно неплохо знает копирайтерское дело: "Капля содома в твоих волосах". Домой по-прежнему не тянет, тем более там уже наверняка кто-то есть. Внизу стоит тачка с разбитым стеклом — вчера у кого-то был день рождения, но мать говорит, что это было сделано на спор. Ты лениво размышляешь: если люди способны грохнуть лобовуху за так, значит ли это, что они мыслят иначе, нежели я; не является ли это ключом к пониманию того, как. Это кажется странным; с другой стороны, то, что человек думает странно — единственный показатель того, что он вообще еще думает. Ты заново стираешь пот, и мне становится страшно. Знаешь, пожалуй, я пойду домой вместо тебя...
Но чтобы все это адекватно донести, мне кое-что нужно:
— Вино есть? — говорю матери.
— В холодильнике, — не отрывая головы от салата.
Вот. А теперь отмотай назад, представь, что ты это не ты, а я — вхожу в дом. Первая фраза — не от матери, из тэвэ:
