– Вчера был нетрезв, – сказал зеркалу лейтенант и его скривило. Еще месяц назад прошла трещина, теперь вообще невозможно. Плюнул прожилками кровавой слюны и осторожно промакнул опухшее лицо полотенцем. Раздумал и залез в ванную. Дрожа ногами, включил душ чтобы ничего на свете не видело как будут слезы. Терся крепко, ногу на бортик, мочалкой пах и дальше. Одна бурая слизь, даже обосраться не смог. Тихо вытошнило себе под ноги. Присел на бедро, пустил воду, ополоснул ступни. Шампунь и немного сносного одеколона – чего еще желать. Только застрелиться или заснуть. На все это есть два с половиной часа. Стоит также сходить к доктору.
       Случайный терапевт в районной поликлинике – примите, я заплачу. Вдох-выдох-рентген. IV-е и V-е. Новокаин, направление на анализы. Подтянутый и голый в одних кровоподтеках топчется на резиновом коврике. Нагнитесь. Разведите. Всё.
       Насыщенный троллейбус переваливает тело в вестибюль. За вращающимися дверями дремлет служебный автотранспорт. Здравствуйте, тененте. Сегодня рыбка. Рис. Лейтенанта побаивались – будут ли теперь, хотя пришлось почти убить. Сейчас – несколько дней после наручников и батареи бутылок под столом вместе за одним – смеется напротив, а ведь и ты тоже. Я был нетрезв. Я терял сознание. Но я помню. Только вот сколько вас у меня было? Зайчики, солнечный камуфляж – на весну повернуло. Да, мне мяса.
       Запереть на вахту – к машине. Шофер следит разбитое лицо и осторожную походку. Хорошо погуляли. Темно и только двое – салон кажется аквариумом. В воздухе – отблески рыбок. Их трясет и у лейтенанта расплескивает что-то внутри. Баранка бьется в руки, пассажир морщится и тихо шипит сквозь зубы. Лейтенантская матерщина напоминает детскую считалку на заграничном языке. На повороте лейтенант хрипло и высоко вскрикивает, обнимая грудь. Шофер остановил: давай я тебя к врачу отвезу.
       – Я уже был.
       Глотать новокаин под ребра, все остальное до свадьбы. Собачья, на всю ивановскую. С неделю харкал кровью, потом синяки прошли. Вскоре разбился на машине при запутанных обстоятельствах. В больнице с минимальными последствиями, комиссовали. Несколько месяцев спустя возвращался от бельгийского издателя по вопросам публикации, с аэродрома позвонил А. Хотел увидеться. Извини, дела. В свою очередь извинился и повесил трубку. Из насыпи полдороги глядят камни – такие же по всей Ингерманландии, но эти дороже всего. Город Ломоносов на въезде как будто его бомбили. Пасхальным солнцем разбитые стекла. Дальше только пешком. Вечером можно спать – нет телефона. Встал под сильный душ – привычка крепко мыться. Шампунь и совсем чуть очень хорошего одеколона. Затем разделся донага и лег в кровать. Ближе к часу открыли дверь своими ключами. Тихая походка осторожной школьницы. Раскинулся. Чужое тело ближе, по шрамам на спине мурашками разбегаются поцелуи. Она теплая и скользит низко. Называет по имени, дотрагиваясь до бедер. Его всего крупной дрожью. Он прячет лицо в подушку и боится спугнуть руку все глубже ласково между ягодиц. Губы следом за пальцами отодвигают рефлекторно сведенные мышцы. Лейтенант выдыхает и стискивает зубы, чтобы позволить. А. просит прощения – язык толкается к анусу. У него сверху на веки холодный пот. Извини – вот дела. Губы немеют, на ослабевших руках проступают негроидно-голубоватые ногти. В груди что-то ломко хрипит, лейтенант поворачивает голову набок, закрывает глаза и просит:
       – Раздвинь мне ноги.

       П е р в а я  с е с т р а: Не кажется, что у него этот не того?
       В т о р а я  с е с т р а: Угу.
       Б а б у ш к а: Что это вы смотрите?
       П е р в а я  с е с т р а: Фильм. Хочешь, тоже садись посмотри.
       Б а б у ш к а: Господи, девочки!
       П е р в а я  с е с т р а: А что, нормально снято.
       Б а б у ш к а: Выключите!
       П е р в а я  с е с т р а: Садись, посмотри.
       Б а б у ш к а: Как вы можете! (Второй сестре). Как ты можешь, у тебя же есть Леша!
       В т о р а я  с е с т р а: Господи, да что я, ебусь с этим телевизором, что ли?! (Убегает в ванную).
       Б а б у ш к а: Нехорошо подсматривать... (Плачет. Первая сестра встает и начинает успокаивать).

       Он опустил глаза. Неловкий неизвестно за что услышал как она заплакала встал и опрокинул
       Всё

       Толпа колыхалась на бис. К краю миски вынесло миловидного мальчика/девочку, волосики темненькие, силуэт знакомый. Болтая ногами со стойки бара смотреть удобно. Хоть бы то, и хотя бы другое. Обернулся, и впечатление испортила прореженная авитаминозом усистая поросль. Или на ногах. Хоть бы где, а бриться надо.

       Засунув пальцы в рот, Мари смотрела в чуть разведенные оливковые бедра Луция Валерия. Сверху доносилось его сбивающееся на хрипы дыхание. Посреди светлого тела содрогался мягкий чуткий как мембрана живот. По сторонам тонкими голосами исходили казненные иудеи. Мари тихо опустилась на землю подле. Сверху прилетела холодная чужая капля. Ледяная под фотографической вспышкой полдня. И еще одна. И еще. Молчаливый холодный пот лился с него градом. Мари вцепилась зубами в свернутый бутоном кулак и начала раскачиваться. Капли теперь попадали в нее только через раз.
       Было много мух и у Валерия лицо опухло, когда скончался первый, слева, больной и слабый. Он поднял голову на хрипы а потом снова положил ее на плечо. Приоткрытые губы касались соленой кожи будто в поцелуе. Его полностью обнаженное даже от волос тело устало стонать. Солнце тоже постепенно успокаивалось. Центурион по лестнице облил его водой, а потом пробил грудь легким копьем. Луций еще немного дышал водой, она падала на землю и разбавляла ее, как химическую краску. Мари поднялась, ей хотелось принять его на руки со всеми галльскими шрамами, пока хоть немного дышит. Хотелось бы верить, что он смотрел на нее, когда опять свою голову... На плечо. С которого она вскоре соскользнула.
       Ей не разрешили, но она сломала ногти и смыла косметику. Она принесла масло. Могила была открыта, внутри ждал офицер. Его унесли, спросила Мари. Тот поднялся и ушел, не ответив. Тогда появился ангел.

       Был писатель, который пил, и другой писал бандитские рассказы. Читали про зу в обществе хиппи и начинающих журналистов, молчание, но кто-то тихохикал. Тогда он выдавил глаз рокфеллеру – недоуменное молчание. Раскроил череп – озадаченное. Теперь этот самый рокфеллер сидит в одуванчиках, чихая. По зеленой траве к нему плывет толстая хозяйка. Мне уже больше лет, я еду к автово, мимо идет трамвай с надписью "цирк на льду".

       Было терпко и свежо; мне который день нравилось ходить по городу. Продающиеся у метро цветы и строгие тучи. Мой вкус воспитан этой желто-серой гаммой. В моей магической природе скрывать дороже всего. Сегодня подумал – почему бы мне не улыбаться ей так любезно, будто она – охранник на входе?

О н: ненужные вещи так просятся в руки
ночные кошмары нежней темноты
О н а: обнимут за плечи
и тихие речи
В м е с т е: и будут со мною как будто бы ты

       Разве суеверия не отрывают время от нашей жизни наподобие талончиков на входе? Трижды перекрести ладонями споткнувшуюся ногу; падающего – толкни; на обижен не обижай.

       Хочется писать о любви. А что ты знаешь о любви? Вовсе ничего, девочке девятнадцать, красотка-кокетка, разведчица, молодая гвардия. А что ты знаешь. Хорошее, цельное змиево яблоко, не червленое психоанализом, простое и зеленое вырви глаз. А что мы знаем – первый класс вторая четверть, прятаться друг от друга в клозетах. Грызи. Сказал поэт. Грызи. Грызи яблоко.

       Один глаз живет, один остановился. В окнах – камни и паровозы. На коленях – рюкзак. Одежда по привычке в цвет, в синий. Рука шершавит полиэтилен, внутри рюкзака мешочек, в ногах – картошечка. Быстро-быстро кушает бабушка всяких зверков, обкатанных, как клубеньки, как галька. Печеньице.

       В какой-то момент кончилась жизнь и начались подвиги. Листья на землю, письма в корзину, даже файлы туда же падают с особенным тревожным шелестом. Я уже знаю свое угу в обмен на патовые неудачи. С твоей точки зрения все – угу – превосходно. Ну, хоть тексты станут лучше.

       Устав прятать тебя от себя он взял новое имя – одно, потом десять. Чтобы случайно какое из них не сказало "люблю тебя", "люблю тебя", "люблю тебя"... "Тебя" спряталось, а они прошептали хором.

На столе стоит телевизор.
В телевизоре идет "Arizona Dream".
В "Arizona Dream" поет Игги Поп.
Напротив экрана расположено окно.
За окном идет дождь и священник под большим черным зонтом.
Он останавливается и начинает неловко снимать рясу.
Священник молод и строен.
Он кладет рясу на плечо и продолжает путь.
Постепенно скрывается за зелеными деревьями.
Конец лета.
За окном остается только дождь.
Что и требовалось доказать.

       Миновав отряды загорелых блондинок-контролеров в васильковых рубашках, и деревенский автобус, закипающий на каждом взгорочке, и залив, открывающийся оттуда, я снова оказался на даче в то время, когда лето и иван-чай полыхают уже на кончиках. Насколько возможно, ничего здесь не изменилось. Ворошиловская мостовая плавно переходила в ингерманландскую дорожную пыль – отдельные камни держались за землю минными проводочками сине-сизой приморской травы. Над домиком уже дрожал дым.
       Неподалекий ларек продал мне пиво и мороженое. Когда-то я сам торговал здесь свободным временем, влюбленностью, оглушительными планами. Время с тех пор вышло, планы выносились в веснушчатых троечников вроде того, на велосипеде.
       При оставшейся влюбленности и общей полноте чувств герою следовало бы давно попасть под трамвай, но, поскольку по сию пору этого не случилось, он, похоже, будет жить вечно. Вот, топает по дорожке к домику, с пивом и грибами. Над домиком дрожит дым. На столе тихо вибрирует кейборд. Будем жить вечно.