Очень старый, рижского производства, округлый автобус, наполненный сонными школьниками, учащимися девятого класса местной гимназии, обремененными ранним пробужденьем и ночным чтением тревожных повествований позднего Бунина, очень старый автобус ехал по дороге, обнесенной с обеих сторон весенним пейзажем: молодыми березами, полосатыми полями с пробивающейся зеленой пшеницей, голубыми церквями, белым степным солнцем, лучи которого падали на лоснящиеся куртки учеников, сидевших в пыльном салоне автобуса на подранных сидениях из кожзаменителя.
Автобус скоро доехал до места своего назначения – монастыря, славного коридором в часовню, прорубленным в меловой горе. Пока ехали, сделалось тепло – солнце разогрелось. Тут же повели смотреть коридор.
Двое – Вова Крапивин и Антон Травников – шли в шеренге зевающих школьников. О чем они могли говорить? О чем угодно. О последних матчах итальянского чемпионата, о предстоящих экзаменах, о грудях Гали Ганской – о новых часах Антона Травникова. Радостное обстоятельство – снятие с уроков – обернулось скучной экскурсией. Гид вела их по лестнице – девочки хором считали каменные ступени, тяжелый путь – дыхание сбилось – Вова Крапивин напомнил Антону Травникову, как последнего вырвало на прошлогоднем экзамене по физкультуре: полуторакилометровый кросс, палящее непривычное летнее солнце. К чему же этот путь? Искупление за отсутствие занятий? Лучше в душный класс, чем – пришли – колокольня. Экскурсовод – дует ветер – светит – говорит, что нужно загадать желание и обойти колокольню три раза. Дети обходят – девочки – усердно шагая, мальчики – понурив густые брови, ссутулившиеся. Гид рассказывала, учительницы внимательно слушали. Горизонт с высоты казался дальше, чем обыкновенно – открывалась степь – Вова Крапивин видел подобное на море: горизонт не был четкою линиею, он расплывался, море уходило в небо. Учительница литературы поделилась по этому поводу сведениями о том, на сколько хватает человеческого зрения в километрах.
А вот и знаменитая пещера. Пока гид рассказывала историю пещеры, дети сами ее обследовали.
– Смотрите! Там череп! – прошептал Рома Аветисян.
Многие последовали рассматривать камень, видневшийся в темноте у входа в пещеру.
– Какой же это череп? – шептал кто-то. – Это камень.
– Череп, я тебе говорю.
Шепот в темноте, среди белых стен из мела, гудел чуть слышным эхом. Зашипели свечи, запасенные перед поездкой. Подобно шепоту, дрожали лица девочек в свете огоньков. У некоторых имелись карманные фонарики.
– Этот ход, – говорила женщина-экскурсовод, говорила тихо, боясь тяжелого эха стен, – согласно легенде прорубил юноша по имени Андрей. В давние времена, в одиннадцатом веке, он жил в деревне неподалеку отсюда. Отец его был рыбак, с малых лет брал сына на промысел. Андрея в то время звали не Андреем, – шептала экскурсовод, – а по-язычески. Однажды, когда ему только исполнилось столько лет, сколько вам сейчас, отец увел его на озеро, на ловлю. Стояла лютая зима. Был страшный мороз. Отец с сыном ловили рыбу и сваливали ее в сугроб. Спустя неделю непрерывной ловли и голода отец дал сыну выпить крепкого вина, чтобы согреться. Андрей, обезумевший от тоски по дому и вина, взял свой рыбацкий нож и зарезал отца. Раз за разом вонзал он нож в тело отца. После, поняв, что он совершил, Андрей побежал через заснеженную степь, бежал он несколько дней, не останавливаясь, пока не нашел его монах нашего монастыря. Юноша поведал монаху о своем злодеянии, монах отвел его к настоятелю монастыря. Настоятель крестил юношу и нарек его Андреем. Он сказал: "Как вонзал ты нож в тело своего отца, так вонзай теперь лопату в мертвое тело этой горы". Всю свою жизнь монах Андрей потратил на искупление своего страшного греха, прорыв пещеру, в которой мы теперь находимся.
Шел девяносто шестой год. Истории, подобные этой, спешно сочинялись.
Дети шли по темному коридору. У кого-то гасли свечи, у кого-то разряжались батареи.
Далее – в церковной лавке. Уставшие дети рассматривали изделия и книги: сборники однообразных стихов, выдуманных житий, наставлений. В честь майских дней среди карманных псалтырей стояли книги о войне, много наборов открыток, которые дети по большей части покупали. Купил Вова Крапивин и себе открыток, потом одолжил у Антона Травникова десять тысяч, чтоб купить железный крестик. Антону хотелось купить иконку со своим покровителем, но таковых не имелось. Купил с Георгием.
Набив карманы этой дребеденью, дети спускались по холму к автобусу рижского производства.
– Вова, – сказал Антон, – ты за кого голосовать будешь?
– За Ельцина, ясное дело, – сказал Вова.
Вова листал открытки с картинами войны: танками, самолетами, артиллерией, человеческой кровью и святым Георгием и святым Александром Невским. Открытки пахли лошадиным навозом – будто везли в одной телеге.
– Я тоже, – сказал Антон.
– Что "тоже"? – сказал Вова.
– За Ельцина, – сказал Антон.
– Дожить бы, – сказал Вова.
– Да уж как-нибудь доживем, – сказал Антон.
ПАТРИОТ И НАСЕКОМЫЕ
На берегу прудика сидел Ларионов и мечтал о том, что началась война. Глядя на воду, он не видел воду, глядя на деревья, он деревьев не видел – Ларионову мерещилось, будто он получил множество ранений и все ордена. Снова и снова менялись между собой сцены награждения, сцены похорон, сцены боев с безликими врагами, сцены похорон, сцены награждений, сцены боев.
Ларионов был патриот. Обидно ему было от мирного времени, где он не может доказать верность Родине. Готовясь сделаться великим гражданином, он читал том Гегеля, старательно конспектируя страницы, чтобы знание вошло в него хоть через руки. Сам он тоже хотел писать книги, но мыслей было так много, что он не мог взяться и хоть одну да записать. Ларионов сочинял для них названия: "Государство", "Как Россию с колен поднять", "А что перестроили?", "Горькая Русь" – книги, которым не суждено быть написанными.
Помимо Гегеля Ларионов изучал гороскопы и различные предсказания – ему нравилось быть Тельцом. Вдоволь насытившись воображаемой войной, он раскрыл гороскоп, прочитал предсказание и советы астролога. Ларионов заметил возле себя небольшой муравейник и посмотрел на муравьев. То были необыкновенные муравьи: они бегали по муравейнику, носили соломинки и кусочки земли, неустанно лепя свое жилище.
– Насекомые, эй, насекомые, – обратился Ларионов к муравьям. – В вашем жилище враги ваши есть?
– Нет у нас врагов, – ответил Ларионов за насекомых.
– Нет у нас врагов по крайней мере в пределах дома, – сказал Ларионов за муравьев.
– А у нас есть, – сказал Ларионов, – и очень много. Их надо истребить. Начну с вас, муравьишки.
И действительно, Ларионов стукнул ногой муравейник, а муравейник вмялся. Больше в мире ничего не поменялось.
Воображаемая война. Книги, которым не суждено быть написанными.
ДРОБЛЕНЬЕ ПО ГЕНЕ
На уроке обществознания гимназист Вася, не имевший способностей к математике, чертил в тетради систему координат для семнадцатимерного пространства. У доски девочка, вызванная учительницей, отвечала про категорический императив. Васин сосед, Гена, что-то вычислял на часах-калькуляторе и время от времени писал в листок.
Гена посмотрел на свой чертеж: декартову систему, исчерканную сетью бессмысленных линий.
– Никуда не годится, – сказал Вася.
Посмотрев недолго на девочку у доски, Вася решил побеседовать с Геной.
– Что ты делаешь? – сказал Вася Гене шепотом.
– Вычисляю коэффициент общественного давления на отдельного человека, – прошептал Гена.
– Объясни, – прошептал Вася; девочка, напротив, заговорила громко, она рассказывала, что однажды обидела бабушку и не хотела бы, чтобы другие люди обижали своих бабушек.
– Все просто, – прошептал Гена. – Человек есть дробь. Неважно какая – дробь, не целое. К мысли этой я пришел размышляя о первородителях, Адаме и Еве. Адам был единицей, Бог из части его сотворил ему жену, следовательно, Ева – дробь, не целое, и Адам тоже раздробился, перестал быть единицей. Теперь интересное. Сам по себе человек хорош или по крайней мере неплох; но стоит ему войти в общество других людей, как человек превращается в ничтожность, становится распущенным и злым. Что сказал Господь? Он сказал: плодитесь и умножайтесь. Итак, возьмем дробь ноль целых и девять десятых, это будет человек. Теперь берем другого человека, уже имеем общество из двух людей. Умножаем ноль целых, девять десятых на ноль целых, девять десятых. В результате выходит ноль целых и восемьдесят одна сотая, что меньше, чем ноль целых и девять десятых. Теперь посчитаем, что сделала с человеком, допустим, гражданская война в России. Численность Красной армии составляла пять с половиной миллионов человек, белогвардейцев было триста тысяч душ, армия Махно насчитывала сто три тысячи человек.
Посчитав на калькуляторе и все записав, Гена показал Васе листок, на котором было написано:
Троцкий: до революции 0,9; после революции 0,(…)0002 Деникин: до революции 0,9; после революции 0,(…) 0036 Махно: до революции 0,9; после революции 0,(…)0106
– То есть менее сволочами оказались анархисты? – тихонько сказал Вася.
– Выходит, что так, – прошептал Гена. – Махно оказался сволочью в пятьдесят три раза меньшей, чем Троцкий, и в примерно три раза меньшей, чем Деникин.
– Значит, человеку лучше бытовать в одиночестве, как это делают святые отшельники? – прошептал Вася.
– Отнюдь, – зашептал Гена. – Мне кажется, Бог не хочет, чтобы мы были одинокими.
– Но ты же сам сказал, что в обществе себе подобных человек становится распущенным, – прошептал Вася.
– Это неразрешимый вопрос, – сказал тихо Гена. – По крайне мере, я на него ответа еще не обнаружил.
Затрещала трель звонка, урок завершился. Гена и Вася вместе со всеми гимназистами поспешили по домам, но сперва решили зайти во двор больницы через дорогу. Оставив рюкзаки в углу, они взобрались по лесенке на крышу больничного отделения. Гена вытащил из кармана пиджака пачку сигарет и раскрыл ее, поддев крышечку длинным ногтем. Раскурив по сигарете, друзья продолжили беседу.
– Выходит так, – сказал Гена, – я подумал, что наша с тобой беседа тоже разрушающим образом складывается на каждом из нас в отдельности. Пока мы вместе, мы теряем по девяти сотым себя. Однако ж общество наше может приносить нам пользу, беседа, когда она полезна или даже бесполезна, компенсирует то, что мы теряем при коммуникации. Однако, если диалога не происходит, если речь держит один человек, скажем, диктатор, остальные молча внемлют ему, то множитель меняется не в лучшую сторону, а человек все более и более теряет свое бытийство, пока не превращается в бессловесную призрачную вещь.
Вася на этот раз не нашел, что сказать, и молча кивнул.
– Но неужели, – продолжал Гена, – человечество все равно стремительно гибнет. Посуди, Вася, Адам и Ева должны были как-то продолжать свой род, когда родились Каин и Авель. Каин и Авель должны были совершить прелюбодеяние с родной матерью, чтобы она родила дочерей, с которыми мог совокупиться Адам. Страшное, Вася, дело, если представить. Где-то Бог не досмотрел, что-то не додумал. Но этого не может быть!
– Смотри, Гена, – сказал Вася, – вот как раз поп идет, спроси.
Действительно, в сторону морга семенил священник. Гена спешно погасил сигарету и, подойдя к обрыву плоской крыши, закричал:
– Товарищ поп! А, товарищ поп!
Священник осмотрелся по сторонам, Гене пришлось повторить призыв. Священник заметил его и крикнул:
– Что тебе, сынок?
– Товарищ поп, – крикнул Гена, – ведь Адам и Ева не могли продолжить род людской, не сотворив кровосмешения, верно?
– Не могли, – сказал священник.
– Значит ли это, что они великие грешники? – крикнул Гена. – И почему у них не рождались уроды, как это случается при инцестуальных отношениях?
– Видишь ли, – сказал священник, – Адам и Ева были совершенными людьми, поэтому кровосмешение не сказалось никак на их потомстве. Они были святыми, они шли на продолжение рода, выполняя Божий завет. Уяснил?
– Да, – крикнул Гена, – все понятно. Спасибо за уяснение!
Священник кивнул и пошагал далее.
– Вот видишь, – сказал Гена, раскуривая очередную сигарету. – Даже поп подтверждает мои суждения.
Вася тоже взял сигарету, оторвал у нее фильтр, чтоб было покрепче, закурил и сказал:
– Гена, я вот что подумал. Политические партии представляют собой как раз такое негативное приумножение, о котором ты говорил. У партии есть лидеры и бессловесные твари. Значит ли это, будто человеку, если он хочет сохранить свою сущность, следует быть аполитичным и не вмешиваться в государственные дела?
– Выходит, что так, – ответил Гена.
– Но как можно оставаться добродетельным человеком, – сказал Вася, – и наблюдать, что одни люди несчастны, быть может, голодают, а другие, напротив, живут беззаботно и слушают музыку в стиле транс?
– Вторые, – сказал Гена, – бессловесные скоты. Первым, согласен, следует посочувствовать и оказать всяческую поддержку. Возможно, следует создать такую партию, в которой не будет лидера. Но я говорю чушь, этого не может быть. Людям необходим говорун, чтобы их вдохновлять, они так это называют – вдохновлять. Лучше, Вася, вступи в Красный крест, всяко больше пользы миру принесешь.
Вася вздохнул, и Гена заметил, что его ответ не удовлетворил товарища.
– Что тебя тревожит? – спросил Гена.
– Я, – сказал Вася, – я думаю, что у меня нет на все это сил. Я не могу продолжать борьбу, даже к ненасильственному сопротивлению у меня душа не лежит. Слаб я духом, милый Гена, ой, слаб. Хочу быть бессловесным и безмысленным, хочу слушать транс и зарабатывать множество денег, не прилагая к тому никаких усилий. Хочу не видеть зла и несправедливости, разучиться видеть, ослепнуть, оглохнуть, онеметь, получить помутнение рассудка. – Вася снова вздохнул. – Пойдем, Гена, по домам, мне надо отдохнуть и многое обдумать, а то у меня что-то голова кругом идет и трещит.
– Это от табаку, – сказал Гена. – Пойдем, купим тебе семечек, зажевать запах.
– Пойдем, друг, – сказал Вася и принялся спускаться по лесенке. – А я еще подумал вот что. Сам я, ты знаешь, убежденный коммунист. Ах, как кружится голова. Я убежденный коммунист, но мне противно слышать людей, говорящих, будто в Советском Союзе жилось лучше, потому что у них работа была и жилье. Они, Гена, я сам себе противоречу, но, Гена, они свободу какую-никакую за палку колбасы отдать готовы, вот наше государство и катится обратно в съезды ЦК. Сейчас оступлюсь…
Вася упал и разбил ногу об асфальт, услышав, как раздробилась в ноге кость. Кроме ноги, он разбил затылок. Гена спустился и протянул другу ладонь, но Вася ее отверг и сказал, что не сможет встать. Вася попросил Гену сбегать за подмогой, Гена замешкался, ему, очевидно, не хотелось помогать другу, потому что пришлось бы раскрыть цель пребывания их на крыше. В этом Гена тут же признался Васе.
– Прояви гуманность, – сказал Вася, – позови докторов, я возьму всю вину на себя, а об тебе ни словом не обмолвлюсь.
Гена согласился, и через дюжину минут доктора прибежали. Васе наложили гипс и устроили лежать в палате. Приходили родители, расспрашивали, оставили немного еды.
За окном смеркалось, а Вася лежал в палате, изучая обстановку. Прежде всего он обратил внимание на электрическую розетку стандарта хрущевской поры. Он потрогал ее пальцем, потом перестал трогать. Грязные стены исчезали в меркнущем свете. По наволочке пробежало какое-то насекомое, похожее на таракана, а на соседней кровати лежал и вздыхал человек, отвернув к стене обезображенное лицо. Вася посмотрел в окно, за стеклом собиралось дождить. В тишине и темноте Вася вздохнул, ему сделалось одиноко и грустно, он обратился к соседу:
– Эй, мордоворот.
– Что тебе? – сказал сосед.
– Ведь я, когда вырасту, – сказал Вася и зазевался, – я, когда вырасту, стану младенцем, грудничком, ведь так?
– Все верно, – сказал сосед.
Вася, утешив сердце и мысли, попытался уснуть.
Чтобы уснуть, он шептал имена известных ему философов:
