Направления южного РЖД,
Проводницы в синем, убогий уют.
По экрану окна навсегда навезде
Полосу степную передают.
Поперек души, пополам зрачка
Эта линия, ставшая здесь немой:
Вместо гари и плоти, и вони толчка
Головой придумай чабрец и зной.
Вот сейчас проезжаем как раз места,
Где течет река, не помню названья,
И мы будем ехать мимо моста,
Но в низине: увидим, как грубые сваи
Зачеркнут горизонт (а здесь поезд ходил,
По следам уходящего дикого скифа):
Девятнадцать, двадцать, двадцать один –
Промелькнут огромные римские цифры.
* * *
Один мужик, по виду и не скажешь:
Уже и плешь, и плесенью как будто
Покрыты щеки, а ладони сажей
Неотмываемой; он кочевал по будкам
Сторожевым. При нем же непременно
Бывал еще мужик, а то и двое
На случай скоротать ночную смену
За пузырем. Тогда уж тихий дворик
Полнехонек до самых звезд бывает
Одним его дрожащим, слабым, бабьим,
Неумолчным; так вот, я забываюсь,
Мужик этот имел такой гербарий,
Богатую коллекцию такую,
Конечно, за спиной уже, – из женщин.
Ощупывая языком, смакуя,
Музейный страж, – дрожал о каждой вещи:
О локоне, колене и атласе,
О запахе и цвете, вздохе каждой,
О родинках-изюме в общей массе,
О, как ему не тошно, как не страшно...
* * *
Думали, мы слепцы, что веревкою связаны,
Нет, больше мы – вервие, так перевиты,
Спаяны, срощены. Все вышесказанное
Ясно по боли, с какой разнимали слиток.
Получайте обратно свои хромосомы и корни,
Разъяты на я и я, и каждому свой атом...
Кто нас разбил, распаял и развел в стороны?
Тетя из загса ЮВАО под номером двадцать пятым.
* * *
Кто из легчайших конструкций
Выделывал самолетики,
Кто средь коней или брусьев
Себя предавал атлетике,
А я ходила туда,
Где изнывал Лаокоон,
Всеми локонами погружен
В зиянье пустых полок.
И колонок шелестел,
На листе оставляя всполох.
Или с листа на колено
Сыпалась мягко пастель.
Балкон одиноко висел,
Так же уставлен был
Складными буквами эл,
Большими буквами аш.
Набиралась душа пустоты,
И в ней пахла гуашь,
Голова Лаокоона
Корчилась от немоты.
