Ах, Марфинька, какая незадача,
чужие, помертвелые слова
смерзаются, мне холодно, я плачу,
заболеваю, выгляжу едва,
классически рифмуются искусство,
косые тени, синяя тетрадь,
и жизнь вошла в окованное русло,
и нет тебя, и поздно умирать.
* * *
Ну, не -
чего, зачем, когда,
у-
спокоиться, вернуться, жаснуться
……..ь.., .……ь.., ……..ь..,
так-
то, ли, таки,
дано: дана, да, но да, на –
учусь, торею, стану
стону больше доверять,
вслушивать-всхлипывать-воспевать –
петь-Псалтырь читать,
сама по себе, по себе сама.
* * *
Ну когда же я забуду
те родимые края:
недороды, пересуды,
не-до-ра-зу-ме-ни-я,
бестолковые простуды,
долгие лечения.
Узаконенную бедность,
разъедающую ржавь,
и прижившуюся бледность,
вставлезубую картавь,
понапрасность и бесследность
странствия по жизни вплавь.
Непричастность, беспричинность
там когда-то завелась,
там тогда же, так случилось,
я зачем-то родилась
и, с испугу, пристрастилась
раз-вос-по-ми-на-ть-ся всласть:
память высосала, выжгла,
затопила, – всё родна,
в тех краях никто не выжил,
разве только я одна,
вспоминаю – ближе – ближе –
доплыла, коснулась дна.
ЗАГАДКА
Что Ахматова носила,
что Цветаева вязала,
чем я нынче торговала
у Казанского вокзала?
* * *
Когда он понял, что одна
ему вселенная дана –
подумал и вселился,
родился раннею весной,
погиб на Первой Мировой,
а на Второй женился,
а накануне остальных
он собирал детей своих
оставить завещанье,
вселенная была одна,
детьми его поделена,
и колыбельная война
клонилась над прощальной.
ТОСКА О РОДИНЕ
Жадно вглядываюсь в кадры,
я о Родине тоскую,
было детство – это время,
дальше время-и-пространство.
Я узнала Вас, Вы были
нынешней меня моложе,
Вы служили письмоносцем,
я ждала Вас, впрочем, зря,
кто тогда писал мне письма? –
я читать их не умела,
утонули Вы по пьянке,
возле почты; во дворе
выросла гора приветов,
досвиданий, в ней пропало
ненаписанное мною,
неотвеченное мне.
Я пошла учиться в школу,
получила тройку с плюсом,
Вы внезапно появились
на экране средних лет,
крупный план был Вам заказан,
Вам уже не наливали,
Вы бутылки принимали
во дворе Заготзерна,
а меня с подругой Таней
часто за одеколоном
посылали, но в раймаге
знали, кто за ним прислал,
через раз флакон "Кармену"
добывали, а на сдачу
покупали, что хотели:
редко книжку, чаще хлеб,
Вас, я помню, схоронили,
долго не было замены,
все хотели сдать бутылки,
поминали Вас добром.
Я окончила с отличьем,
провалилась в медицинский,
Вы мелькнули в эпизоде,
но запомнились – тогда
Вы работали в райкоме
завотделом по культуре,
матерели, молодели,
пили, помнится, коньяк,
Вы купили дом соседки,
я её немного знала,
а меня Вы попросили
прополоть Вам огород,
через месяц Вас не стало,
дом отдали райсовету,
пустовал он, помню, долго,
огород зарос травой,
я тогда затосковала,
зря, как Вы и говорили,
мучалась на инженера,
торговала, челноком
посетила две столицы –
Улан-Батор и Варшаву,
написала два рассказа,
оба посвятила Вам.
Вы командовали позже
нашим округом военным,
и за день до катастрофы
я Вас помню молодым,
проживали одиноко,
пили водку без закуски,
вечерами заходили
поболтать часок-другой,
я тогда телефонисткой
в часть устроилась, считалось
это чем-то неприличным,
замуж так не собралась,
через пару лет не стало
никого, кто Вас бы помнил,
а еще через два года
все забыли обо мне.
Завтра утром я увижу:
Вы летите из Парижа,
мы под Вами: дом Ваш, почта,
полигон, Заготзерно,
чуть правее – я машу Вам
скромненьким платочком синим,
Вы возможны здесь, Вы длитесь,
где б я Вас ни дождалась,
жадно вглядываюсь в кадры,
я уже без Вас тоскую,
у меня всегда есть выпить,
дорогой мой человек.
* * *
Ну, посмотри: городской сумасшедший
в куцем пальтишке и шляпе до пят,
в полом пальто и промоленной шляпе,
шляпе, изъеденной молью, и длинном,
длинном, допятном, супонном пальто.
Он – первый встреченный мной в это утро,
он городской, привокзальный, курящий,
слева – бегущий, а справа – стоящий,
сверху – орущий, а снизу – немой,
вечно навстречу идущий за мной.
Знаешь, он помнит, чем день завершится
этот и завтрашний, ранняя птица,
скоро твой поезд, каких-то два дня.
Ты доживи нашу жизнь без меня.
* * *
Я вспомню всё, верни меня домой
В Санкт-Петербург холодный и живой.
Не по сердцу охотные ряды,
Утиные московские пруды.
Здесь каблучки не слышно, как стучат,
Мои стихи в Москве не зазвучат.
Я выпила московской браги взвесь,
Последнее, что помнила, – Бог есть.
Сверни меня, сними меня с груди
И никогда за мной не приходи.
