Все кончилось паскудно.
Ты пойми:
Я умер.
Это было трудно.
Кричал, пуская ягоды и пену,
Под ножницы протягивая вены
Садовнику.
Хрипел,
Просил всех быть людьми,
Искал в траве какую-то Елену,
Хотел не света –
Тьмы,
Сплошной и плотной,
Верил в холод.
Три месяца тому
Я был так молод,
Что просто неприятно вспоминать.
2.
Скажи,
Любимая,
Как осуществляется полив
Кустарников,
Вергилиев и странников?
Садово-огородное пространство
Уже организовано и ждет.
И вот
Во мне найдешь ты много постоянства,
Крыжовника и ягод тиса,
Ты станешь виноградною улиткой,
Антеннки две отпустишь, как рога,
И замечательно.
И мята, и мелисса,
И влажно-беловатая нога,
Дом на спине, а в нем – вино и лето,
Другие берега,
Набоков в шортиках,
Прекрасный ARBORETUM.
Смотри, проказница,
Не ешь меня помногу:
Я несогретый
Слишком близок к Богу,
Что чревато верой в облака.
3.
Сгорит улитка
В медленном огне
Костра курчавых грядок винограда,
К свиньям собачьим.
Куры расклюют
Уют ее изнеженного тела,
Малютку дети понесут
В коробочке в Швейцарию,
В могилу.
Мы плачем.
О ДОЖДЯХ И ПАМПЕРСАХ
В душе царят порядок и уют,
Как на полях октябрьских воронье,
Смотрю кино,
Актеры складно врут –
Им, видно, деньги платят за вранье.
Везде все ладно.
В морях идут суда,
В парламентах - поллюции и драки,
У девочек –
Не знаю, что сказать,
А в космосе вращается планета,
Ей хочется остановить бедлам.
Но сетью телефонного спряженья
Затянут мир
В тяжелые пеленки.
Я выговариваю горе по слогам,
Бывает, то проговорю, бывает, это,
И памперс полон верой в провиденье,
И нежность грустно плавает в мошонке.
Быть может, в этом виновато лето?
Быть может, слишком много света?
И теплый ливень ходит над водой
Беспомощной и детскою бедой.
БАШМАКИ АДАМА
1.
В раю темно,
Создатель молчалив.
Адам и Ева (Браун?)
Примеривают башмаки,
Их чудные одолевают грезы
О том, как здорово писать стихи
И прозу,
Нырять в залив,
Где есть акулы, нефть и все такое,
И трахаться до гробовой доски,
До ненависти,
До самоутраты.
И жаждать опьяненья и покоя,
И собирать коренья,
И грести на Запад
В белой маске зноя,
Стрелять в жену и брата,
Дарить подарки в День рожденья,
Смотреть прибытье поездов…
Да, много можно,
Имея на ступне клеймо дороги,
И башмаки им дороги втройне,
Поскольку тяжелы,
Бессмысленны и
Безобразны,
А по весне
Их хочется обуть на эти ноги
И понести историю вперед.
Зародыш праздный –
Первый деревянный год –
В цвету стоит,
И соки пьет и пьет,
И набухает крепкой вязкой желчью,
Еврейской сладкой мелочью и речью,
Закованный в подошву двух светил.
Башмак начала,
Первенец пути.
2.
Жизнь жмет
Немного на подъеме,
И давит, и жует, и ужимает в шее,
И так безбожно врет,
Что даже хорошеет,
И давит кровь осеннею лозой,
И в лист завернут
Каждый крупный плод,
Который не сгниет и не умрет,
Покуда не опробован тобой
И смертью целой,
Вяжущей и горькой.
Как месяц прорастающую дольку,
Злись, но держи
Бессмысленность во рту,
Катай ее туда-сюда по кругу.
Ледышку, девочку и восковую вьюгу
Храни под языком,
Высасывай безумие ее,
И маету,
И блядское кокетство,
В бессмысленности есть остаток детства,
Возьми его
И стань его волчком,
Крутящимся забавным барабашкой,
Хранителем традиций и огня,
Размазывая вечность на мольберте,
Цветные полосы мой покидают дом.
Алло, я слушаю, я слушаю, поверьте,
Вот заяц гребаный,
Вот няня,
Вот родня,
А в телефонной будке Чебурашка
Который год стоит и ждет меня.
3.
Ей детство отдаешь,
Всю милую мишпуху,
Котов и зайцев, винни-пухов,
Буквально с Андерсеном
Входишь в лоно к ней,
Чтобы насытить воздухом и духом,
И памятью, и влажностью полей,
И врешь во имя нежности одной,
Чтоб поточнее истина звучала.
Любимых авторов,
Любимое вино,
И мало дня,
И ночи этой мало…
Оно смеется,
Смотрит за окно,
Оно вчера чего-то прочитало,
А нынче очень хочется в кино,
Там яркость улиц,
Мелодрама,
Холод,
И волосы, и губы, и глаза,
И все, чего зарифмовать нельзя,
И силуэт ее прекрасно невесом.
Адам, я, милый мой, не даун,
Просто, знаешь,
Она была – невероятный сон –
И Ева Браун,
И Софи Марсо.
ВЕНЕНДЕРСКИЕ ХОЛМЫ
1.
Легко теперь заметить миг,
Когда все лучшее становится паскудно
И перелом, как срез, и сочен, и душист.
Жить трудно,
Тяжел парик,
И руки намозолил
Чужой больничный лист,
Его везет к восходу машинист,
И плачет от восторга,
И курит натощак,
Курьер железный, правды ученик,
Он Жюль, Эмиль и Фредерик,
Он просто умерший старик,
Архангел, холостяк,
Владелец скорости,
Смотритель морга,
Как губка, пориста
Хрустит костистая дорога,
Массне звучит из сна,
Наст на плечах, короста и тревога,
Секунда, изменяющая много,
Не знает нашего рожна,
Мчись, Рубикон, навстречу римским папам,
Гори, сияй, в холодной топке, смерть,
Рисуй нам Рай сосновой мокрой лапой,
Ты можешь Магдалине песню спеть,
Но праздник совершится
Так и так,
Мы в хороводы станем,
Огонь бенгальский –
Тигр бенгальский наш,
В шары обут наш первенец китайский,
И в спаленке отточен карандаш,
Напишем письма,
Просьбы и прощенья,
Проект любимой в восемь чертежей,
Где шея будет тоньше и нежней,
Чем все твое клубничное варенье,
Чем яйца господина Фаберже,
Чем яйца Моцарта,
Чем Гофманские змеи,
Пора нам выйти в город в неглиже,
От горя и желанья хорошея.
2.
Сто тысяч братьев могут отдыхать
Иль воевать, допустим, на Балканах,
Зачем они, покуда живы мы,
Что держат Венендерские холмы
В кровавых многоградусных туманах?
Ты только никогда не умирай,
Звезда последней прелести и лести,
Греховный мой ореховый трамвай,
Как белочка, кружащийся на месте,
Воронка, лист, барочная страда,
Веласкес и футбольная команда,
Рисуйте, мастер, форварда и гранда,
Как мясо мертвое, промерзшее со льда.
Мы любим и красивых, и уродин,
Мы знаем цену землям и скоту,
На дереве висит парнишка Один
С волшебным словом, тающим во рту.
3.
Я вечен, Сара,
Каждый день
С трех до семи и выше по полудню.
На улицах не очень многолюдно,
И нет нужды стеречь свои стада,
Пускай бегут – им нравится жара,
И марево июльского угара,
И пруд в сплошном сплетенье рдеста,
Утопленников сизых,
Их рук и ног,
Поденок крылья,
Хруст воды в суставах,
Ленивая фиеста в первых главах
В последних обращается в песок,
И вязнет кровь,
Как колесо телеги,
Собрались, мальчики,
Играем с третьей цифры.
О КУРИЦАХ И ВЕЛОСИПЕДАХ
1.
Когда ты идешь по улице,
Большая сосредоточенная курица,
Механически помахивая отрубленной головой,
Тебе ненужной и чужой,
Навстречу темному ветру,
В воздухе появляется Кустурица,
Привет, кричит, дружище, все пройдет,
Мой русский свет, мой андалузский кот,
Не булькай только так воронкой шеи,
Водоворот зыбучей плоти
Засасывает клок проезжей части,
Три дерева, кварталы справа,
Проваливаясь прямо в пищевод,
Мой город знает, что умрет,
И шея знает: вы умрете –
И ты, и свет, и голова,
Все, что в молитве назовете,
Что назовут слова,
В курином чреве примет формы страха,
Неверной памяти и праха.
Царапая асфальт,
Морщинистые ноги
Шагают, как пехота по пустыне.
2.
Начало звонко,
Начало вечно,
Началу славно быть, поэту и лжецу,
Всегда так было, всегда так будет:
Сначала целуют и говорят, что любят,
А потом бьют тебя по лицу –
Удивительное постоянство.
Западный ветер
Приносит волосы, и чешую, и свет,
И насекомых сухие оболочки,
Обрывки крыльев,
По улице летит велосипед,
Он жизнь свою довел до точки,
И больше он не транспортное средство,
Но бабочка и почка,
Раскрывшаяся между старых спиц,
И лиц, и птиц, невыносимых далей,
И чертежей стремительных поездок,
Ленивых шин и двух истершихся педалей,
Профессиональных мастериц.
3.
Я не понимаю,
Как много не понимаю я,
Что-то важное ускользает в сторону,
Мои руки – вороны,
Взлетают вверх, бестолковые птицы,
И падает земля,
Вращается мой дом – моя больница,
И улетают в небо тополя,
Чтоб с отражением своим соединиться.
Пачка сигарет,
Сто лет назад утерянная клипса,
Лифт памяти –
Шерстяная клеть,
Ты не умела готовить винегрет,
И я всегда хотел им отравиться,
Память о старом красном пальто с капюшоном,
Водка с крюшоном,
Внезапный град,
Поцелуи под крабовый салат,
Я – ворон, летящий в закат,
Это все, что я принес в гнездо под вечер.
Как из этого тебя воскресить?
Отгорают тополиные свечки,
Мне не жалко несчастной овечки,
Пусть шашлык,
Но пусть бьется сердечко,
Я придумал его, чтобы вечно
Слушать твой обвиняющий крик.
Из цикла "ПЕРЕВОДЫ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ"
1.
Когда это начнется в твоей жизни,
Ты, может, подумаешь, что спутались все сезоны,
Что холодно, что молодость могла от тебя и не уходить,
Но что поделаешь, она ушла,
А сам достанешь лезвие и станешь резать овец,
Что ходят по полю и плачут,
Скачут по русскому снегу,
И шерсть, и в Австралии жарко,
И в детстве мама готовила торт,
Выставляя его на мороз.
Когда это начнется в твоей жизни,
Посмотри в эти окна на север,
Возьми себя в руки ее,
Возьми ее в губы свои,
Трахайтесь, дети мои, чтобы холод не смог вас достать,
Ни смерть, ни пожарных машины,
Ни оперный хор,
Ни покойник,
Что мирно в цветении тени обрывает малину,
Никто из тех, кто вышел под снег,
Под картежную сумеречь,
Под жестковатые струи дождя,
Как кости торчащие в небе.
Когда это начнется в твоей жизни,
Не думай, что тебе нечем платить,
Тебе есть,
И боль в помощь, старик, боль в помощь,
Неужели ты думаешь, что там не видно нас всех?
Найди, где в этом городе продаются фрукты,
Молю тебя, только травки не надо,
Трава по колено – не лучшая сказка для нищих,
Окна на север – кратчайшая дорога на юг.
6.
Дорогая моя,
Я сам себе мужчина,
Я сам себе женщина,
И я же ребенок этих двух ослепительных мудозвонов,
Которые никогда не могут выяснить,
Кому сегодня надо писать стихи,
А кому зарабатывать деньги,
Потому в доме, естественно,
Нет ни того,
Ни другого…
Дорогая моя,
Мы, как пчелы, вывозились в бытии,
Будто в сладчайшем меду,
Невозможно уйти,
Как я оставлю тебя и этих троих?
Бестолковая троица существованья
Жадно и жалко топчется и толчется,
Строчки растут,
Хлеб же насущный растет и дается,
Но уж никак не от нашего знания или старания…
Будто народ, выходящий к другому народу,
Что-то такое тяну из себя в твоем направлении,
Милая, твое желтое сладкое тело,
Твои дольки и горькую мякоть,
Тебя, обоженную глину ребенка,
Облюбить и обплакать,
Удается ли трем дуракам,
И сказать по слогам,
Как мычит без тебя это глупое сердце теленка?
АПОСТОЛ ПЕТР
Ленивая пора, очей очарованье,
Прохладный ветр, крутящиеся смерчи,
Апостол Петр с улыбкой ставит свечи,
То желтых горожан, то красных крепких суток,
Тяжелое письмо поддерживает дух,
Смородиновый год уносит наших уток
На юг, куда-нибудь в Гишпанью,
Где их съедят несытые гишпанцы,
Бродяги и мерзавцы.
Из всех смертей моих пишу всего о двух,
О той, что первая,
О той, что, стало быть, вторая,
Хрустящей корочкой позавчерашней булки
Порадую пусть не желудок – слух,
Не ем после шести,
Не пью до двух,
Кривые сумерки подарят узкий круг
Дурацкого цветного абажура,
И дуры милые в него опять войдут,
И заведут и шуры, и амуры,
И эта вот пурга прорвет редут
Остатков скудных здравых восприятий.
Смотри: метет меня, как снег, и там, и тут,
И катит комом, и валит с кровати,
И тащит в окна,
И бросает зря,
Как тряпку, лоскуток, цветную ветошь,
Ты скажешь: спи, едва придет заря,
Ну нет уж,
Дудки,
Хоть, в общем-то, гобои.
Апостол Петр, возьми меня с собою,
Пусть я увижу Рай
И возвернусь назад
Хороший и утешный
И не кичась скажу толпе безгрешной:
"Я был в Раю, я – полувиноград,
Полусвидетель,
Дурак, ледок, орешник,
Замызганный подсвешник,
Я был прощен, я был изъят из речи,
Но вот он я,
Несите ваши свечи".
