Ну и что изменилось бы, изучай ты
английский вместо немецкого?
Те же чайки
над помойками местного
происхождения.
Тебе вообще не даны языки,
и поэтому, чем поступать в иняз,
тебе бы следовало совсем изъять
их из употребления;
и все шероховатости, все комки
отныне прятать в ки-
пенно злых простынях себя,
сбиваясь в один тугой.
Ты думаешь, у тебя появился бы стиль,
как у тех, кто всё же туда поступил?
Поступь от этого не станет другой,
не измениться ширина плеч.
Лучше лечь
и подтягивать к животу,
как колени, колкую немоту.
* * *
Туда, где на лицах пепел,
Засушливый, как Восток,
Полетит, невесом и бесцветен,
Восьмой лепесток.
Лепечут кругом наречья,
Слова категории сос-
Тояния – в общем, легче,
Чем выстроясь или врозь
И вроде. В котором? В женском?
Не спрашивай, а шепчи
О том, что забыла Женя
И дудочку, и кувшин.
* * *
Кистепёрые ходят по дну,
Не оставляют меня одну,
Трогают меня тут и там,
Подправляют на мне штрихи
Влажной кистью –
И это не всякое вам
"Хи-хи".
Они ходили по воду
Не только по этому,
Но и по иному поводу,
И только поэтому
У них в поводу
Я так легко иду.
И душно, и страшно
Под этой водой –
Такой невесомой, такой густой,
Она пахнет ржавчиной,
И я не вижу причины
Вам ржать надо мной.
Надо мне больно
Ваш лепет и бред,
Когда обо мне –
Вся эта толща лет,
И Завет
Еще не завещан,
И зовет
И торопит
Перо в боку,
И мне так больно,
Но я бегу –
Заводным кистепёрым зябликом,
Бликом на донном его лугу.
* * *
Эта искренность пахнет вечерней смолой,
Смелый дым стелет кольцами по мостовой,
Стань особой приметой,
Примятой травой,
Преждевременной пылью,
Полынной вдовой.
Половицы не скрипнут – линолеум стелет ковры,
Накорми меня манной,
Подсыпь мне туманной крупы.
Крепче черного чая, который остынет во мне,
Станет место печали
На внутренней стороне.
В нашем городе строят вторую мечеть,
Я почти и не знаю, с чего мне начать
Маловерную проповедь,
Как мне ее промолчать...
Мелочёвка в кармане – что твой пустобрех;
Самой искренней искры не хватит на обогрев.
* * *
Твоя обойма. Что мне в ней?
Она от пяток до корней;
И как Корней
Чуковский говорил:
Ты – мой до дыр
В застиранной изнанке
И знаки
Оставляешь на руке.
А я болтаюсь тушей на крюке,
Качаюсь под расчесанной коростой;
Уже не стану старостой
И ростом
Не выйду на коротком поводке.
А паводки и прочие осадки
Сметут потенциальные останки;
Останкино покажет нам кино;
Кати по мостовой свое колечко.
Конечно,
Всё исконное конечно,
А безысходное шевелится внутри,
Как в мышеловке –
На-ка, посмотри
И ну-ка, от-
Немее всех немых –
Меня положишь ложью под язык.
* * *
Древние рыбы –
Водные ангелы Бога,
Я об этом уже говорила,
А теперь помолчу немного,
Потому что молчащий избраннее немого.
Любящий видит всего лишь кожу,
Чешуйки слов под его ногтями,
Хожалые люди осядут на берегу гостями,
А мы расшвыряем себя горстями,
Ни за черту, ни в чертог не вхожи.
Не сложились, не вышли дважды
Не два, но оба.
Как и мы, древние рыбы не знали жажды,
А если пили, то чтобы небо смочить –
Не нёбо
* * *
Брань подворотенная не виснет на вороту,
А проскальзывает в ту
Расщелину между костью и нависшим на ней шматком,
Располагается там,
Не беспокоится ни о ком,
И каждое слово,
Например "хули", или "блядь",
Или любое, которое не рекомендуется употреблять
При детях младше пяти,
Пускает там корни, начинает цвести,
И его ничем уже не извести –
Потому что – что ж, ведь известь не растворяет слова.
Сперва,
Они, конечно, трепещут, как мотыльки,
Собираются на тыльной стороне руки,
Но потом понимают,
Что кожа, и жилы, и всякий хлам,
Который теперь с известью напополам,
Им не нужен –
Не нужны почки,
Претворяющие воду в мочу
Посредством обогащения ее селитрой
(Вроде пьёшь-пьёшь, а не выходит и литра),
Не нужна печень, губкой собирающая страх,
Не нужен желудочно-кишечный тракт
(А он уже сжимается – чувствует: что-то не так).
Итак,
Когда тело растворяется,
Как декабрист казненный,
Каждое слово,
Как лист оперённый,
Покидает его чертог –
Вот вся история в общих чертах.
И поэтому скажи мне "сука", скажи мне "блядь",
Это не больно, это самый смак –
Твои речи дробью засядут в моих костях,
Чтобы выстрелить,
Лишь только мне выйдет срок.
ВОЗВРАЩАЯСЬ К ЛЁГКОСТИ
* * *
Возвращаясь к лёгкости, ероша кончик её крыла,
Спрашиваешь, как могла
Потерять этот тягучий стыд?
Он гнездился меж выемок лона и ямок ланит,
А теперь он судорогой сведён на нет,
И монет-
Ка падает на ребро,
На ребре выжигая след,
И таможня даёт добро,
Потому что тамошнее серебро
И на ощупь легче и на просвет.
На простой вопрос подбираю шестой ответ,
И каждая борозда подходит к своему ключу,
А не выпитая с лица и ресниц вода
Устремляется к своему ключу,
И ключицы распахнуты без стыда,
И личинка спадает,
И я лечу, –
Господи, но куда?..
* * *
Всё пройдет, остынет и выдохнется –
Ах –
И сладкой водой без газа останется,
На дворе поленница
Обезлюдит,
И только пленница
В наручных часах
Трепыхаться будет,
Будто –
Но нетто
Окажется тяжелее, чем брутто,
И здесь не хватит по глотку на брата,
Лето
Уже не придёт обратно.
Быть первым –
Вредно.
Смяться – бренно.
А плакать – рано.
* * *
Вбивая в пыль и пепел, и алмаз
Не знающими щётки сапогами,
По сгибу локтя морщась и ломаясь
Поручик не доедет до тамани.
Да там – не бойся: что нам мэм-сахиб,
Когда вступают первые сипаи…
И если обезболить, то себя ли,
А не собой, как было собрались?
* * *
Как беспризорник вожделеет Крыма,
Так ничего не знаю, кроме
Твоей щеки, хранящей комья
Не крови, а чего-то свыше.
Как беспризорник вожделеет крыши,
Так ничего и слышать не желаю,
Солоноватым привкусом железа
Я засыпаю на твоей спине.
Спи, мне осталось только продышать,
Отважный воздух выдышать сквозь кожу,
Где скошен путь от ямки до плеча,
Доплачивая медью за молчанье,
Что метит в цель, но попадает мимо.
Так, темени уже не хватит нимба,
Но мелкая монета междуречья
Покроет все случайные расходы,
И только если ты меня расхочешь,
Я сразу перестану быть дождем,
Который вниз по глобусу стекает:
Как признанные ложными стигматы
С тобою мы в бесстыдстве заживем.
* * *
Мне досталось не по заслугам,
И я так и осталась,
Как уморительная Засуличь,
Качаться между кистью твоей и предплечьем.
Ну куда ты меня засунешь,
Синей тушью увековечишь?
Увечье каждое делится надвое:
На твоё, а своё я себе оставлю.
За что боролись, на то и на-
До боли закусывая, чем мать родила.
Дела, казалось, доведены до ручки,
До родинки у большого пальца,
Оказалось, не стоило и пытаться,
Потому что не выйдет лучше
По излучине на грудине.
Гляди, мы опять напачкали, наследили.
А помнишь ту притчу о Насреддине?
Она обрывается где-то на середине,
И в этом, кажется, её соль и правда;
Правда, в этом немного смысла,
Но как осмелилась, так и повисла.
А сегодня пришла повестка:
Вроде близко, да не хватило блеска,
И поэтому идти перелесками,
Оврагами, а врагами –
Что ж, одним больше, другим – левее.
На, подуй, чтобы не так болело.
* * *
Лепра
Оплетает, расцвечивает изнутри –
На, посмотри
Там, слева –
Следом пойдём –
Слепленным как стопа,
Как птица-скопа,
Как обделённая кожа,
Слепнущая от твоего снопа,
Теплящаяся у твоего столпа.
Толпа
Разорвёт нас на сувениры,
На сверкающие соверены,
Да и прибудем мы суверенны…
Нет, нет, не так,
Совсем не так –
Здесь не хватит и на глоток!
Ах, если б твои проказы
Могли излечивать от проказы,
Не нужны были бы ни почести, ни приказы.
Прикрой мне спину –
Я разучилась говорить по-собачьи,
И это что-нибудь да значит –
Дознание назначено на послезавтра –
И здесь бы следовало прослезиться,
А на прощанье следует полизаться –
Полезай себе на железные стены,
И, как было сказано выше, в темпе –
Тем-то и тем-то
Повезло чуть больше –
Они оттуда уже сброшены,
Обращены и не спрошены –
Время от времени
Падает недалеко –
Собирай пригоршнями
Талое молоко.
А когда я рисую тебя снаружи,
То себя, получается, изнутри –
Изнурённые руки справились бы не хуже,
Но мы выбираем не их, а штри-
Хи на поверхности плоти,
Её коросту,
Струящуюся бересту –
Постучи по дереву,
И там – в омуте,
В огнемёте –
Что-то ответит на стук.
* * *
Материнскую плату вносят вперёд ногами.
Нагота изнутри неприглядней одежки на.
Света Надёжкика тоже училась с нами,
А куда она делась потом, не знаю,
Но когда всё кругом назовут именами,
То куда потом деваются имена?
Семена спорыньи вызывают споры
В семье и нарекания с выше стоящих мест;
Не уместны речи мои, но поры,
Тем не менее, дышат хлебом, который никто не есть.
Несколько лёгких слов – и голос,
Теряющий голос, но набирающий высоту,
Выпорхнет; и ротовая полость
Не удержит больше его во рту.
