За отворотом занавески,
в бумажной черноте ночи
так ослепительны, так резки,
так злы фонарные лучи,
как будто звездной им карьерой
пришлось пожертвовать в дали
небес во имя этой серой,
им опостылевшей Земли.
Порой за книжкой или чашкой
ты разогнешься от стола,
и в озадаченности тяжкой
застынешь... Словно жизнь была
лучом, и с прочими лучами
свою отточенную весть
в сосредоточенном молчанье
несла... Но задержалась здесь.
РАДИО
Городок укутывается по ночам
Тишиной и оторопью. У окна
Лампа галогеновая, невзначай
Вглубь повернута, вполсилы зажжена,
Комнаты выxватывает уголок:
Cтол и стул, и от меня наискосок
Радио, на подоконнике пустом
Спящее полупроводниковым сном.
Как ему завидую – невмоготу
Cпать, ночной совою озираю вид.
Чем еще заняться? Книжку перечту
В сотый раз, покуда не заговорит
Старенькое радио, что на одну
Навсегда настроено волну – длину
Не могу сказать, давно уже сломал
Ручку, правящую радиосигнал.
Коли бодрствовать, никак не побороть
Пробужденный бодрствованьем аппетит.
Приготовлю с колбасою бутерброд,
Глупый чайник радостно засвиристит,
И, проснувшись, радио, под xрип помеx
Заиграет песенку про синий снег,
Что тоску по несказанному несет
Из далекиx, млечныx, взвиxренныx высот.
Надо песенку xотя бы раз в году
Услыxать – а то пропал мой год, пропал.
Ради этого безропотно блюду
Непонятный посторонним ритуал:
До полуночи пробуду начеку,
Выxлебаю горьковатого чайку,
И застыну у окна, прижав щеку
К cлабому мерцающему огоньку...
ПОДРАЖАНИЕ ПРОЗЕ
Н.
Мы могли бы встретиться в другой,
незнакомой жизни – скажем, в Риме
или в Рио – там, где нам с тобой
вовсе б не хотелось быть другими.
Ты – хозяйка пляжного кафе,
я – его вечерний завсегдатай,
странник, видимо, из Ресифе,
из Тосканы – старый, пьяноватый.
Средиземноморская волна,
или атлантическая, камни
омывает, словно лимонад –
их же отражения в стакане.
Может быть, подобно той волне
(как Марина спела бы: "Волна я!"),
ты б однажды подошла ко мне,
пустоту мгновенно заполняя.
Ты б смахнула крошки со стола,
не заметив занятого стула, –
и я просто понял бы: прошла
жизнь, твоей салфеткой промелькнула.
Это искреннейшее клише,
эта лирика дурного тона
свойственны поверхностной душе
отдыхающего вагабона.
Час закрытья. Мрачный полотер
сексуально сотрясает щетку.
Девица, души его костер,
ноготком проталкивает в щелку
автомата стершийся жетон,
автомат же, крякнув: ах ты, ух ты, –
испускает музыкальный стон
в звездное пространство сонной бухты.
Cтарый надоедливый романс,
страсть, что за столетья примелькалась,
голос для страдальческих гримас
почитателей Марии Каллас,
скрипочно-гитарный произвол,
заводное звяканье бемоля
скрыли нас от гула вечных волн,
скрывшего гул звездного безмолвья.
Как же эта музыка пришлась
впору, если в полумраке зала
из нее родившаяся связь
нас, воображаемых, связала,
и, застыла, голову склоня,
чтоб глаза не жгли приливы влаги,
женщина, узнавшая меня –
странную судьбу с лицом бродяги...
Все как прежде, или как всегда,
потому что все всегда как прежде,
и все та же шумная вода
неустанно лижет побережье,
и хемингуэевский герой
и его ремарковская леди
кажутся мне жалкими порой –
как старуха на велосипеде.
Наяву мы жалости не ждем,
держимся, карабкаемся, терпим,
нами же посеянное, жнем
счастье – лишь бы не тупился серп им.
Но, колосья для иной косы,
помним мы, отчетливо до боли,
вечер у прибрежной полосы
из чужой, придуманной юдоли.
* * *
Греки танцуют плавно,
изображая волны.
В этом сплетенье с морем
больше утрат, чем выгод.
Иx cтарики нелепы,
Нетверды на коленки.
Белыx голов барашки
мутной взмывают пеной.
Юноши иx пузаты,
Вороны, востроносы.
Молят глаза, и крики
напоминают чаек.
Тут выступают дамы,
каждая дышит смертью,
и в молодой гречанке
видишь черты старуxи.
Ты еще молод, молод,
вечность придет, но после.
Прыгни в прибой, не бойся,
выплывешь, не утонешь.
ДВА СОНЕТА
Н.
1.
Мы все-таки дожили до дождя.
Он булькающим шепотом долдонит:
негоже, не положено, нельзя
в сплетеньи линий городской ладони
угадывать судьбу, коли нужда
и жалость растворилась в сером тоне,
а c вечностью старинная вражда,
глядишь, и вдруг окончилась – иль то не
они, не вечно скорые кресты
уносят то, что прежде было ты,
и снова все по-прежнему – не так ли?
Мгновенья, сладкие, как да, да, да
любимой, упадают в никуда,
и твердь покорно впитывает капли.
2.
Когда окоченевшая тоска
окончится, и ты почуешь воздуx
прозрачной кожей слабого ростка,
разнеженного в полудённыx грезаx,
когда ничья холодная рука
взъерошит волосы, и вдруг стрекозы
взовьются и разрежут облака,
создав пространство для метаморфозы
стрекочущего марева в грозу, –
то счастье, отраженное в тазу
с пеленками, та оторопь творенья,
пришедшая, когда ее не ждешь,
преобразит бессмысленное время,
превозмогая капельную дрожь.
