Ножницы бумагу измельчили...
Стал еще бессмысленнее спор
о прогрессе, навестившем Чили
и о свойствах обгоревших штор.
В шум ушли коробчатые звери,
замок зеркалами отсверкал.
Кто-то, видя кровь на револьвере,
наступил на хрустнувший бокал.
Радость не нагрянула. Над сценой
из резины занавес повис.
Ветер веял холодом, как пеной,
дети на пол разбросали рис.
В мире места не было Астарте,
и ее медсестры не нашли.
Я оставил на размокшей парте
мел и прутяные корабли.
* * *
Я в рыхлом поле не играю Куперена
на восковом, меланхоличном клавесине.
Мне нужен твердый грунт. Я не приемлю крена
поставленных ковров, имевших спрос в пустыне.
Карманы отпоролись. Да, они отвисли,
но виражи для появления льва служили.
В сарае плесень завелась на коромысле.
Другого почерка не сможет дать Камилле
беззлобный ветер. Покрывало улетело.
Под микрофон устало брошена травинка.
Устойчив образ рокового маслодела.
Секундомер раздавлен. Веер полон цинка.
Хочу купить я плащ из пыльного капрона,
но фотографии не весят в это лето.
Я возле паруса ловлю непринужденно
лучи от выпавшего на асфальт браслета.
* * *
Во что я верю? Может быть, в Распад,
пустивший по аллее самокат
сквозь сено, перемешанное с бахромою.
Нет, дверь я вырезным химерам не открою!
Ледяное одеяло, сложенное вчетверо,
меня прикроет после уничтоженного вечера,
и сломанный по центру карандаш
свой грифель потеряет. Инструктаж
по поводу замены стекол на фанеру
меня не увлечет. Я дам карабинеру,
стоящему в фойе меж статуями схемными,
флагшток, опутанный пересыпаемыми венами.
* * *
Что может дать отчаянью размах?
Обычный скип, рванувший в поднебесье,
гамак из прочно скроенных рубах
и кони из блудливой, чуткой взвеси.
Пусть ветер раздувает пыль, как прах.
Зажат контейнер в светло-синем прессе.
О ранней смерти надо впопыхах
чуть-чуть не думать, словно о принцессе.
Однако зрелость вовсе не добра.
Кинжал в полене, чья-то кобура
скорбят, скорбят о чистом детстве связном.
Все, что сказал я, – менее, чем бред.
Совсем особо воздух перегрет,
но пасовать не стоит пред соблазном.
* * *
Зарябило у меня перед глазами
и увидел я окоченевший дождь
перед витринами маячило черное пятно
падали хлебные крошки
жутковато двигались автомобили
здание медленно превращалось в скалу
оседающий звон путал намеки на мысль
там и тут появлялись и исчезали малюсенькие цветы
иногда веяло оледенением
водосточные трубы стали совершенно красными
я шагнул и выдернул из стены какую-то лопату
ПОДВАЛ
Ты обут в фарфоровые валенки,
он в саду примерил баклажаны.
Вас пугает свет сигнально-аленький
и звонки из выброшенной ванны.
Вы открыли дверь тугой отмычкою
в закутке сыром чуть-чуть замялись.
Может быть, сверкнув огромной спичкою,
вам навстречу выступит Новалис.
Вот и путь между немыми стенами
будет вами все-таки освоен.
Ты обижен льдами переменными,
он одет, как очумелый воин.
Вы идете по тропинке узенькой.
Блещет пол, разбитый на программы.
Где-то раздается школьной музыкой
то, что в этот миг колеблет рамы.
Вы еще не знаете о готике,
а в углах пылятся транспаранты.
Вам бы тут не помешали ботики
и учебник двойственной Веданты.
В коридор меж равными проемами
и кулями, тлеющими хмуро,
вас ввела с усильями знакомыми
пасмурного дня клавиатура.
Наконец вы очутились в комнате
для теней над сохлой штукатуркой.
Напевая вы невольно вспомните
ветер с его нищенской мазуркой.
Так шумят различные пробоины,
а когда на стулья вы садитесь,
слышно, как по-старому настроены
моряки и полотняный витязь.
Это звуки мчат из телевизора,
долетают из открытых окон.
Не хватает младшего провизора
для того, чтоб пальцы спрятать в кокон.
Основное пастбище распорото.
Как герой в усвоенном рассказе,
дом стоит в служебной части города,
дом, поймавший между снами связи.
Вот и облака теряют скорости,
на столе лежит сожженный веер,
и чуть слышен в тишине, как в хворосте,
на весу работающий плеер.
1985, 1988
* * *
Что может быть технологичнее, чем ЛЭП?
Пожалуй, письменного луга холод ссудный...
Искомые дороги, шум локальных верб,
подследственное солнце в благостном тумане
и лютая вибрация гнилых ветров –
вот выстуженный мир провинции. Из детства
способен прилетать его фатальный зов.
Транзит через него не приведет к успеху.
Ну что же делать? Можно не поверить мне,
но квантовый набор чудес не остановит
желающих смотреть в почетной тишине
на толчею закатных мошек над могилой.
* * *
Не надо привередничать... Я знаю,
что не меня убьют, толкнув к сараю,
но, впрочем, не меня же отпоют
рыдая, в день, наставший, словно суд.
Я жизнь не заслужил... И смерть ко мне придет,
как леденцы грызущий идиот.
* * *
Мне стали сниться слипшиеся числа
и коммунальный, мудрый листопад.
Веревка для белья в окне провисла,
но я ее наличию не рад.
По мере продвиженья гиблой тени,
отправленной в ненужный перелет,
я думаю, как сыпется рутений
на раскладной и аккуратный лед.
Распад, распад... Загадочнее слова
мне для себя теперь не отыскать.
Его дыханья грубая основа
не пощадит забытую тетрадь.
Как счетчик, дребезжащий из прихожей,
мне весть о смерти кажется чужой.
Укрой меня удушливой рогожей,
послушница под черной паранджой.
Тебе я буду очень благодарен,
и на тюремном, зряшном языке
мне обьяснит обыкновенный барин,
как плавает печенье в молоке.
* * *
Мой взгляд привлек однажды подлинный дозатор,
и я увидел сквозь потусторонний свет,
что он похож на благозвучный эскалатор
и на промчавшийся со скоростью балет.
Его проекцию на лестничной площадке
с успехом рассмотреть я смог бы в холода,
но изнутри он сором, мягким, как прокладки,
и гнилью порванной заполнен навсегда.
На глобус он похож при пасмурной погоде,
но не придешь в него, как в радостный забой.
Я думать стал о самом бедственном исходе.
Я небо воссоздать пытался над толпой.
Не страшен мне теперь таинственный дозатор.
Он больше целый мир в себя не заберет!
Я с радостью вошел в прибрежный элеватор
и ловко в цель пустил продрогший самолет.
1987
КАРАГАНДИНСКОЕ ЛЕТО
Меня смущает явленная синь,
и вагонеток вежливая стая
спешит сквозь степь, от края и до края
спешит сквозь степь, где я стою один.
В суммарной сказке – очень много длин,
и даль блестит, свой свет не отпуская.
Отказ от жизни? Эта мысль дурная
мне режет мозг, как острый-острый клин.
Ее мне навевают постоянно
чуть-чуть прошитый фарами тупик,
глоток наркоза, треск телеэкрана,
забытых стачек вечер, дробный лик
и этот лик, имевший для обмана
детей, мечтающих за мигом миг.
* * *
Я искал раствор для строящихся башен.
На меня смотрели гармонисты.
Гипкий путь развития был глуп и страшен.
Шелестел кустарник многолистый.
Размягченность неба мне давала право
упрекнуть отзывчивого гнома
за провоз предельно краткого устава
для изделий из цветного лома.
Я пришел в себя. Увидел я руины.
Ранний пир жонглеры посетили.
Грустным мне казался ветерок равнинный.
Вязкий руль блестел в автомобиле.
Некое Ничто ко мне просилось в гости.
Россыпь пуговиц упала на пол.
Завтрак подан был. В углу скопились трости.
Лживый дождь над станцией закапал.
* * *
Проверенный дождь продается на Мойке,
и падает розовый бант.
Не стало торжественных сов... На скамейке
стоит наклонившийся зонт.
Гремят леденцы в потускневшей коробке,
и робко проносится шмель.
Я выйду на воздух из крохотной рубки.
Я вылью на землю эмаль.
Ко мне подойдет из "Рено" одалиска,
а следом – ее толстосум.
Я им докажу, что я слепну от блеска
лучей, пробивающих Рим,
что Денвер мне дорог, как умный учитель,
что тлёй пересыпан Стокгольм.
На миг промелькнет на мопеде каратель,
мы сядем смотреть диафильм.
Потом я увижу узоры на урнах,
но сами везде прорастут
деревья в булавках, оплывших и смирных,
и нежно утихший детсад.
Потом мы исчезнем в дворовых проходах,
и нас воспоет корабел.
Стрелец позабудет о жутких обидах,
чтоб Золушку вызвать на бал.
Эмаль... Вот она превращается в ялик!
Не гангстерский умер ли клан?
Я вижу в трамвае, как выцветший кролик
боится прогнивших маслин.
Зачем я подумал об этом в то время,
когда не купил поплавки?
Я в жизни не смог удержаться... Во имя
чего же я должен в кульке
сжимать землянику, опята и сливы?
Зачем мне туруп на траве?
Зачем мне намек на возможность забавы?
Казак! Я прошу, не реви!
Не знаю, что мне разыграют паяцы.
Картонно молчит высота.
Наверно, я смог бы увидеть без Ниццы,
как в небе повисло пальто.
* * *
Он заполнен хворостом, марлею и жестью.
Он готов отправиться в беззащитный мрак.
Вдалеке он лепится к чинному предместью,
а вблизи лучи его рвут под ним гамак.
В цвет листвы над склонами выкрашен автобус.
Он – его смещение на пустом стекле,
где чудные линии превратились в глобус,
а другие линии канули во мгле.
Так теперь устроены лучшие бульвары,
шум какой-то сводчатый и крахмальный звон,
но ему мерещатся прежние кошмары
и один-единственный треснутый перрон.
Мир вокруг шевелится, плавает, как лупа,
но ему не хочется данной чистоты.
Он еще меняется и двоится скупо,
и его разрушенным повстречаешь ты.
* * *
Давным-давно замеченные, злые звуки.
Горелый хлеб. Двуручная пила.
Случайный дом теней, избавленных от скуки.
Случайный взмах прогнившего весла.
В открытом космосе повис индеец хмурый.
На рабский труд настроился кишлак.
Во тьме промчались лошади. Пришли лемуры.
Упал в болото светло-желтый флаг.
Со дна колодца я ведром достал хвоинки.
Страх или грусть? Попробую понять.
Сейчас исчезнет шум на замутненном рынке.
В углу замрет паленая кровать.
Кто выдрал из нее любимые детали?
Механик отказался от угроз.
Об этом знают оленята на Ямале,
но ветер фотографии унес.
МОТОЦИКЛИСТКА
Вот этот проспект не имеет границы!
Ты мчишь через город, готовый к отмене.
Со скоростью дуг, разорвавших зарницы,
летят на тебя рассеченные тени.
Все, что впереди появлялось и было,
теперь потеряло свою оболочку,
и, словно в воронку, возникшую с тыла,
любые предметы уносятся в точку.
Подвешено солнце на уровне взрыва,
структуру травы контролирует Хронос,
и всех телеграфных столбов перспектива
в один бесконечный нацелилась конус.
1989
ВЕЧЕРНЕЕ КЛАДБИЩЕ
Мне нельзя рассуждать о величии,
но сюда я пришел в этот раз
с ожиданием увидеть наличие
постоянно мигающих трасс
из частиц, приспособленных в робости
мне заветнейший образ создать.
Да, его изувечили лопасти!
Он – обманам без смысла под стать.
Вот уже конвоиры расставлены.
Осторожно грустит темнота,
но останутся белые вдавлины
там, где шли они возле куста.
Как-то тускло деревья раскрашены,
страшновато от блещущих колб.
Мчит за клумбами парусник башенный,
и окно опустилось за столб.
В свой черед появляются странники.
Их преследует стойкий пожар.
Вот уже в составном подстаканнике
уместился изменчивый шар.
Отдаленное поле подарено.
На могилах пшено не клюют
стаи птиц. Я почувствовал барина
в первом встречном. Был вежливо лют
обмолоченный воздух меж льдинами.
С двух сторон от себя я застал
их, как стены. Кусками едиными,
чуть не падая, веский металл
надо мной пролетал. Знаком севера
был закат. Отодвинув баллон,
я присел возле мокрого клевера
на способную вымолить сон
торфяную скамью. Одинаково
стыли звезды. Им разными быть
надоело. Зачем же Иакова
я припомнил? Разбухшая нить
из земли вырастала проверенно.
Из забора торчали ключи.
Это было в присутсвии мерина
и пропало в тревожной ночи.
* * *
Фиксированный луг. Полдневность ваты.
Наполненный мячами грузовик.
Шум, льюшийся из фабрики. Заплаты
на пиджаке, взметенном из-под книг.
Пульсирующий небосвод. Объятый
несчастьем вор. Газель и овцебык
на местности, хмелеющий от мяты,
но не способный выслать в море бриг.
Я Мастерса и Фроста на подмогу
готов позвать. В ужасный мир дорогу
мне надо непременно описать.
Июльский день кончается. С испуга
я стиль меняю, но моя фрамуга
не сдвинется... Под ней – лежит тетрадь.
РАННИЙ ОТСВЕТ
Не стоит на стекле сдирать ногтями льдинки...
Мне хочется понять, как волны осязает лот.
Щетинистую тишь на деревенском рынке
не прерывает просвистевший, узкий самолет.
Изогнутый цветок лежит под каской ломкой.
Крепежный трос – струится. Холодеет транспортир,
а транспортер – не спит... Расчетный час! Не комкай
мечту, где ящики об стену стал швырять кассир.
Чугун проливший ковш возник, упал и замер,
сверкнул из тупиков металлургический завод,
и воздух, смрадный воздух из тюремных камер
ворвался в мир, придумав оголенный небосвод.
Дымиться будет он. В его шальной рассольник
тараном мрак уйдет. Дороги выложит руда.
Тебе, тебе, затравленный, дегтярный школьник,
не укоряя, крикну я: "Куда ты? Не сюда..."
Нет, не был я тобой! А что же мой будильник
и однокомнатного парка властная луна?
Возьмите их... И в столб вонзившийся напильник
возьмите. Он не нужен мне. Вся жизнь – разнесена.
С больничной, затхлою одеждой кладовая,
кроваво-красный контрабас, утопленный в снегу, –
а что мне предложить? Щепоть сухого чая?..
Какая глупость! Нет, я лучше веники сожгу!
Мне незачем любить. Уже в смятении льстивом
не для меня готовится низкочастотный пир.
Обманутый десантник над лесным массивом,
возьми, возьми, в моей руке – разбрызганный зефир.
Щадить меня нельзя. Иду, с фантомом схожий,
и в нудной злобе пузырьком бессмысленно трясу.
Что буду вспоминать? Дух выжатой рогожи,
блеск устаревших окон и пылинки на весу.
* * *
Один квадрат окна висит, как из бумаги цель,
другой – наклонный мотоцикл рассеет, словно блестки,
на третьем – день и ночь из цепких льдинок карамель,
четвертый – выбирает луч, способный дать отростки.
Иллюминатор мира! Мы на самом дне живем.
Здесь в конус стянуты леса, не найденные ветром,
и воздух, словно море под изменчивым дождем
из гибнуших частиц, искрит в круженьи беззаветном.
Да, над любым из водоемов братство точек есть,
но в этот раз назвать их звездами настали сроки.
В разноволосых струях – ты, и чужестранка – месть
тебе диктует эти стекленеющие строки.
