Северная сраная колония. Большая страна Рим. Нет, блин, всё надо обязательно схватить и запихать. Оттуда не возвращаются. Или возвращаются, но такими вот. Вот как вот этот.
Я его помню. Как он выглядел, помню, очень хорошо помню, как он раньше выглядел. Сейчас на пятьдесят, очень плохо. Худое лицо, растерянное, взгляд выцветший, полгодика в этой северной колонии сраной, попробуй, сырость, кругом деревья и камни, десятка два с концами одичавших легионеров, носят галльские штаны, совсем ребята оборзели и опухли от местной каши, и к ним местных девок белобрысых, которые эту кашу варят, им не делается от неё ничего. И мне ничего. Видно, это специальная каша такая, легионеры от которой пухнут. Хотя они там чирьями ещё иногда идут - от грязи, наверное, мыться они навсегда разучились и не научатся больше, потому что отупели совсем, хотя куда бы. Всё, а больше тебе никаких новостей. Ни хуя там, ни укреплений, ни кельтов, кельта ни одного, девки латины не знают, хрена какого допросишь их, я за всё это время там больше вообще не видел никого. Что-то мне так кажется, никого там и нет. Дождь один, и ни фига больше.
Через два месяца. Еле уломал капитана добраться поглядеть на всё это безобразие. Так вот, там никого и никого совсем. Ни легионеров, ни девок, тишина, дождь. Хотя, может, кельты теперь появятся, ещё через месяц-другой; только мне уже, боюсь, хватит, ну её на хуй, пускай Руфин этим, что ли, занимается со всем своим блатом александрийским: силы он куда девать не хочет, денег хватает, рвения в избытке, может, он и сдохнет тут, а? Точно, отпишу Руфину, пусть развлечётся. Пускай хоть целый легион сюда пришлёт, пятый; хоть пятый вместе с девятым, ничего, мальчики засиделись на месте. Проветриться, размяться.
DRAGON
2 марта. Я сижу в чёрной комнате с двумя зеркалами, передо мной шандал с оплывшей свечой. Электричества нет, но есть радиоточка. Дракон любит меня.
4 марта 15.00. Я родился в блочном районе, только что заселённом погорельцами и приезжими, которые в течение последующих лет медленно узнавали друг друга. Наше детство было скудным на впечатления и маловыразительным. Я учился прилично, и дрался отчаянно, как полагается, классе в шестом или седьмом.
15.45. Из окна мне виден двойной ряд колючей проволоки, она окружает не мой дом, а соседний, похожий на секретный комбинат. Что там делают - неизвестно. Какие-то доброхоты давным-давно перекусили её в двух местах.
5 марта. Прачечная находилась на полпути от школы, иногда мне нужно было забирать оттуда свежее бельё. Однажды я встретил там соседей - близнецов Аллу и Татьяну, худых, в одинаковых тесных платьях. Они были немного старше, им должно было быть около 13-ти лет, но виделись мы нечасто - я не был своим ни в школьной, ни в дворовой компании. Как не был, впрочем, и отверженным. Что-то подобное происходило, наверное, в раннем детстве, до начала шумных драк и бурного созревания организма, пока люди ещё не стали казаться тенями, изредка сталкивающимися между собой. Друзья появились гораздо позже. А пока вот так мы и столкнулись в дверях - моя тень и две длинные тени с белесовато-пегими волосами и влажными пальцами.
6 марта. Я был подростком. Я встретил его двенадцать лет назад, в начале марта, и долго смотрел, как тающий снег стекает водой вниз, в канализацию, через чугунную решётку. Больше, по сути говоря, там ничего и не было. Нас было двое - я и малознакомый Петров из девятого. Через пару месяцев я забыл об этом.
8 марта. Вечером к зданию по соседству подъехали грузчики, мы разговорились с одним, но я так ничего и не понял. За проволокой больше не поссышь, там обосновались фургончики с занавесками. Завтра весь день ждать телефонного мастера.
Я не смог жить так, как жили мои знакомые – держа за пазухой смерть и улыбку, ружьё и крест. Я не выдержал.
9 марта. Это было небольшое животное с двумя головами, бока его покрывала грязно-зелёная свалявшаяся шерсть. Третья голова, чешуйчатая, должна была вот-вот прорезаться, но не успела. Он был дохлый. Он валялся шагах в двадцати от проезжей части и ещё не остыл.
Петров побелел, но он был старше, и, наверно, какой-то кодекс чести, который начал к тому времени формироваться, уже обязывал его держать себя в руках. "Сапёр ошибается один раз", – сказал он и толкнул меня в бок острым локтем, чтобы я засмеялся от щекотки. Я засмеялся. Переулок был совершенно безлюден и пуст, солнце стояло высоко над головой, мы оба прогуливали уроки: я – физику, а он – физкультуру. Подсунув под тушку кусок отсыревшего оргалита, мы отволокли её к мусорным бакам, хорохорясь, переругиваясь и ржа, снег розоватой жижей расползался под нашими китайскими ботинками, и было так легко, как только может быть тихим прогульщикам в самом начале весны, на ходу я отпустил одну руку, слепил грязный снежок и сделал вид, что хочу засунуть Петрову за шиворот, и лишь после того, как не очень тяжёлый груз почти беззвучно скользнул с прогнувшегося листа внутрь контейнера, я едва успел увидеть чёрные точки перед глазами, как тут же понял, что щёки мои полны до отказа кислой школьной булкой пополам с желудочным соком.
10 марта. Ошибся номером. Мастер пришёл, когда начало темнеть, первый звонок застал меня на рассвете, сбивчивый женский голос попросил Артура Алексеевича или Катю. Я сказал, что такие не живут, позвонил и тут же ошибся сам, такой же женский голос сообщил мне, что я попал в гравировальные мастерские.
Вечер. А ведь такие действительно не живут. Перезвонил в гравировальные мастерские, спросил, кто такой Артур Алексеевич.
12 марта. Год или два спустя мы были ближайшими друзьями. Я и Петров. Я никогда особенно не задумывался, почему так вышло, вдруг оказалось, что нас двое – привыкших держаться немного настороже, запоем читающих одни и те же книги и пьющих втихаря один и тот же дешёвый портвейн. Впрочем, его пили все.
За окном резкий холодный ветер, специально для него напротив открылось кафе-мороженое. Со стороны колючей проволоки мерно стучат. Вчера на улице я встретил человека, он поймал меня за рукав и спросил, не знал ли я – я не разобрал, кого, – которая на неделе разбилась. Я ответил, что нет, я переехал недавно, и долго пытался высвободиться, человек пошёл дальше, повторяя: "Разбилась, разбилась!.." "Чтоб ты сам разбился", – сказал я ему вслед, но он не услышал. Когда он вцепился в следующего прохожего, я заметил наконец неестественную скачущую походку и плащ с оборванными пуговицами.
А ведь погода не собирается меняться.
Я сижу в чёрной комнате, электричество проведено, но от театрального эффекта с зеркалами всё равно никуда не деться. Одно из них отражает моё лицо, вполне молодое, но уже одутловатое, с заметными синяками вокруг глаз, за всю жизнь, сколько я их помню, не выражавших ничего, кроме детской безмятежности. Не выражающих и сейчас. Другого мне не видно, я мог бы сказать, что в нём происходят неведомые миру волнения, или вереницы призраков, накопившихся в этом доме за время его существования, сквозь стекло пытаются что-нибудь разглядеть – Артур Алексеевич, мёртвые души с соседнего предприятия, давешний псих, которого тоже можно считать привидением, на пару с той, которая разбилась, или с немым укором уставились на меня остекленевшие голубые глазёнки дочери Петрова, зверски замученной мною в младенческом возрасте, хотя нет у Петрова никакой дочери, и не было её никогда, и ничего с ней не случилось, – но скорее всего, в нём отражается кухонная дверь. И Петров жив, а не то, что вы успели о нём подумать. Он так и не улетел в Лос-Анджелес, Город Утраченных Ангелов, как его ещё называют, но видимся мы редко.
13 марта. В четырнадцать лет я влюбился. В пятнадцать увидел полупрозрачные ветви молодого кустарника с клейкими листьями, лишённые начала: они обрывались трещиной в сиренево-голубой штукатурке нежилого особняка. Это было на Украине, в старинном городе. В Киеве, если быть точным, но что значит "точным" или "неточным"? Киев – столица соседнего государства, я был там не в первый раз, хотя впервые без родных или близких, и ожидал чего угодно, только не этих листьев. Что значит "полупрозрачные"? С тем же успехом полупрозрачной могла быть сиреневая стена, вещи вслед за людьми неожиданно начали утрачивать очертания, я плохо понимал, в чём дело. "Моя свобода заканчивается там, где начинается нос моего соседа", – помню, кто-то моментально отреагировал. Свобода казалась страшной и неизбежной вещью, в словах этого человека я почувствовал упрёк. Мы всё время тогда об этом говорили: о свободе, о системе ценностей, о смысле жизни, о том, что такое смысл. Через несколько лет я испугался, когда зашёл в гости и услышал обрывки похожего разговора.
Я до сих пор не чувствую большого расстояния между собой теперешним и тогдашними незрелыми своими переживаниями. С тех пор, как отменили армию, чёткая граница, разделяющая взрослого человека с малолетним подонком, стала почти незримой, это обычное дело, и хватит об этом. Незадолго до моего рождения, эту повинность сняли незадолго до моего рождения, и я мог бездумно проваливаться в свой гуманитарный институт вслед за Петровым, который туда поступил. Кто скажет, что, будь армия на месте, мне со своими данными, которые я описываю с заметным упорством, не стоило бы сильно волноваться, пусть успокоится сам. Я был хорошим центровым в сборной по баскетболу, хотя в нападающие не годился: плохо воспитанное тело не позволяло мячу попадать в цель, которая даже мне казалась слишком высокой. И так далее. Петров не развивал себя принципиально, он считал себя выше этих развлечений.
Я симулянт.
Хотя симулянтов среди нас было мало. Очень мало.
Почему я не в силах переключиться, почему память так навязчиво предлагает мне несчастные пятнадцать-шестнадцать лет и полузабытую довольно безрадостную дружбу с Вадиком Петровым, кое-как скрашивавшую рутинное существование затерявшегося недоросля? Честное слово, мне проще ответить, почему я родился. Меня зачали родители, и хотел бы я посмотреть на человека, которому удалось этому противостоять.
Не выношу памяти. Она, бесцеремонно врываясь в прошлое, искажает его очертания и перемешивает фигуры; она вынимает из тебя всё. Она нагло лжёт тебе в лицо и вынуждает с ней соглашаться. Она швыряет в тебя новыми и новыми своими находками, а те, увеличиваясь в размерах, затмевают зрение и оборачивают тебя плотной пеленой ирреальности, и вот – здравствуй! Как тебя зовут? Не помнишь? Нет? А зря, вот что как раз стоило бы вспомнить, потому что по крайней мере это – правда.
Я никого не хочу видеть, ничего не хочу вспоминать; я отдал бы всё на свете, чтобы услышать звуки, которые составляют моё собственное имя.
КОНСПЕКТ
две девушки: настя и олечка. настя: серое личико, резкий вороний профиль, нездоровый взгляд. волосы тёмные спутанные. когда говорит, прижимает руки к себе и часто перебирает пальцами, отчего похожа на большое бесприютное насекомое. олечка прозрачная не блондинка, а выцветшая вместе с кожей, всё время тянется вверх на цыпочках, лицо в неясных веснушках. голос насти неприятный со скрежетом, олечкин тонкий, почти неслышный, смеётся так же, тогда видно, что зубы у неё редкие и мелкие.
дружат по выходным. настя ходит в институт, просит родителей не шуметь по ночам; олечка где-то работает. окраинный пейзаж, рытвины, молодая трава, трещины на асфальте. обои в комнате у насти с крупными линялыми цветами, у олечки белые в коричневую крапинку. разговаривают сами не помнят про что. вообще очень плохо помнят, как они выглядят, кто такие и чем занимаются; всё, что они делают – двигательные и речевые автоматизмы, в которых подробном тошнотворном описании и заключено действие. тошнить должно очень сильно. мелкая зеленоватая пыль на стенах, земле, персонажах итд. девушкам лет по сто. в конце концов на каком-нибудь самом интересном месте они вдруг понимают, что обе на грани превращения в телефонные розетки.
ВЕТХИЙ ЗАВЕТ ОТ ТАКИХ ПРЯТАТЬ НАДО
У Люси были муравьи. Она их любила, называла братьями и каждый день приходила рядом играть. Однажды у Люси испортилось настроение. Она пошла к муравьям и сказала:
– Всё! Вы мне не братья.
Один обиженный чёрный муравей повернулся к ней и ответил:
– Ну так возлюби небратьев своих!
Совсем обиделся и ушёл домой.
А ОТ ТАКИХ – НОВЫЙ
Потому что он много его читал. Всё время. Читал, читал, вот, говорит, решился, тоже буду ловец человеков, чё, и вот он он тут крестик, причащусь схожу – и пошёл человеков ловить.
Причастился и пошёл работать в милицию. Чурок и всяких подозрительных личностей останавливать по метро. Азеров, этих вообще достал: так сначала постоит-постоит, перейдёшь, говорит, в православные – отпущу, не буду штрафовать. Потому что я, говорит, человеков. Ловец. Те ему денег быстрей, конечно – и ходу.
За это жена ему вредная и некрасивая. Заслужил.
ЛАРИК
...Зря, говорит, и отключает телефон. Боль в затылке, где ещё бывает боль, в рёбрах, суставах, везде. Звенящие высокие голоса в телефонной трубке, и выше, и выше, перебивают друг друга, через несколько лет два друга-идиота встречаются, один ну как живёшь, а второй отвечает: зря. Полное взаимопонимание.
Гашиш. Очень хороший гашиш. Три раза зубная боль, но очень, очень хороший гашиш. Правильно, будь лермонтов, будь печорин, тресни напополам, Настей Гостевой будь – от хорошего гашиша тебе никуда не деться.
Вечером к Ларику пришли друзья, и они отправились смотреть на ночное небо, любоваться гаснущими звёздами. Гаснущие звёзды, Катя – это такие звёзды. Почему "Катя", собственно?.. С Катей мы, мне всё кажется, очень давно, на самом деле четыре года назад, говорили про "закон звезды и формулу цветка", я была безобразно пьяна, как это за мной водилось назад четыре года. Откуда эта мстительная интонация? Оттуда, оттуда, со своими пороками надо бы уже самостоятельно разбираться, в самом деле, никакого отношения к гаснущим звёздам Катя иметь не может. Ларик был молодым художником. Довольно хуёвым.
Ларик стоял у окна, на горизонте маячили фабричные трубы, их стройные силуэты. Неудовольствие ехать в метро. Картины Ларика плохо отражали действительность, но выдавали бедность фантазии, которую ни один гашиш расшевелить был не в силах, бедность же фантазии выдавал несделанный ремонт; Ларик поправил очки. Тонкие голоса в ушах продолжали звучать, но не тут-то было: мастер захлопнул коробочку, последние друзья разъезжались по домам, разъезжались, разъехались, и грузная соседка, загадочная Алла Израилевна, пересекла широким шагом двор, двигаясь так, будто каждый рывок её неуклюжего тела помогает глотнуть ей свежего морского воздуха или как-то иначе в него оторваться, но нет здесь морского воздуха, откуда бы, точно утро, никто не шляется здесь по ночам, кроме Аллы Израилевны, её мёртвой сестры Берты, её собаки, её пневмонии. Тебя, Ларик. Заткнись.
Прощай, говорю я тебе, прощай. Заняли это небо своими сигналами, нелюди, парашютисты. Пропаганда, что она может сделать с тобой, откуда она берётся – а ты знаешь, откуда? Накуренный мальчик по радио гаварит, что он туда нэзванил, как только что рассказал один мой друг, повесть другого друга я только что прочитала, она оказалась в тему, о том, что мы все из себя представляем лет до двадцати, к примеру, двух, раскидывали руки и ложились на рельсы, рельсы плыли, боже, какие неприятные дети, какая неприятная юность, а юность всегда неприятна, как птицы, как пропаганда, как птицы, которые знали и понимали, слишком много раз я слышала эту песню, от мамы, конечно же, как пропа... Молчи, молчи. Пока тебе не было ещё двадцати двух и Ларик имел право на существование. Пока над крышей не раскинули невидимую сеть, сравнивающую тебя с землёй.
Снег. Многомиллионный город под ним не спит и задерживает дыхание. Снег испещрён следами, над ним совершено насилие, только на это мне остаётся надеяться. А на что ещё?! Слишком лёгкая походка, асфальтовая пробежка зимы скоро сделает из нас бескомпромиссных уродов, и окна раскроют свои глаза, в которых будет крутиться только наше кино. Мы пойдём в это кино и, гнилозубые немые герои, будем скалиться и шипеть, отражённые лица, горные эдельвейсы; и все проспекты заговорят нам на мёртвых языках человечества о тех невероятных вещах, которые никогда никого не взволнуют, толстым слоем снега покрыты наши, мои ли, твои сердца; обожравшиеся снегом ублюдки, мы... ну и так далее. Наши пальцы истекают свежим морозным соком, наши тела не сформированы, контуры их размыты, размыты, размыты, размыты, размыты.
* * *
Хороший человек. Автопилотный. Тело у него, как земля. И вот такой он, про- или за- росший телом-землей, живет. Умирает. Времена не выбирают, в них живут – и всё тебе. Что ты можешь выбрать, бестелесный, скорченный от омерзения и страха? Что ты можешь узнать удивительного, просвеченный до корней? Никакой? А? Бессмысленный и бесполезный, как давно закончившийся русский бунт, но тот, во измерение-изменение-избежание, был беспощаден, а ты разве щупальца, челюсти, краски. Мешок. Мешок бесплодныя ярости. Земля была безвидна, безводна, суха, пустынна, и только над слабою тенью грядущих ушедших морей проносились жалостные птичьи крики, натуральный смех чаек. Молчи, скрывайся, таи. Жри.
