О плацкартный вагон! край волшебного быта,
какими заклятьями ты заклеймен?
Окна летом забиты, зимой – разбиты,
туалет закрыт до лучших времен.
В спортивных штанах как один, пассажиры
быстро наводят вагонный уют –
храп день напролет, после – пачкаясь жиром,
достав из газет, куриц жуют.
Пока минуешь полок ораву,
пересчитаешь, как клавиш ряд,
носом носков пропотевших октаву,
сквозь дырки пальцы в проход торчат.
Так мало едим и так долго едем –
превратились в бесплотных блуждающих душ,
что, скитаясь, молят о горячем обеде,
хотя рай, безусловно – горячий душ.
Будто часы громыхает поезд,
но не боимся время, всему научась;
относительность: новый часовой пояс,
и враз ты стал моложе на час.
Так время становится родом пространства
и смягчает свой кровожадный оскал,
забыв свое ледяное чванство,
ложится у ног вереницей шпал.
Пространство-время куда как хрупко,
зато навязчив, как визг струны,
запах тела, вбиравшего грязь как губка
во всех часовых поясах страны.
Акробатом пляшет поезд на нитке,
и бездною путь перед ним разверст.
Если и есть у нас что в избытке –
так это безрадостных долгих верст.
Так бы и жить – не паша, не сея,
знай на полустанке за пивом – прыг!
Мне от Урала до Енисея
на пиво хватит еще до поры.
В холодных просторах нашего мира
место свое без труда найду –
верхняя боковая около сортира
мне забронирована и в аду!
Ночь на вокзале. Глушь. Темнотища.
Под ногами мусор. В дверях – мусора.
Даже за тыщу буфет не отыщешь.
Дай бог, чтоб билеты были с утра.
Воры, бичи, и ныне дикой
тунгус – кого только здесь не найдешь!
Орфей, спускаясь за Эвридикой,
поди, не видывал таких рож.
Но не важно – в Сибири, Париже, Дании –
мне везде не спать в ночи кочевой!
Вся моя жизнь – зал ожидания,
кто бы сказал мне, только, чего!
И опять стук колес, что шаманский бубен.
На столе колода. (Читать темно.)
Сулит мне дорогу шестерка бубен,
а не веришь картам – взгляни в окно.
Подивись размаху ничьих угодий
и, сравнив себя с ними, найди покой.
Здесь воочию видишь, как жизнь уходит
с телеграфных столбов бегущей строкой.
И уже не жалко судьбы-шайтанки.
Знай по рельсам-строкам веди перо!
За окном мелькают рифм полустанки.
Впереди чернеет точки перрон.
И если не купишь, даже заранее,
до счастья и до любви билет,
то поезд ходит по расписанию,
и не опоздает на сорок лет.
В ТАЙГУ СТУЧИТСЯ ОСЕНЬ
И ничто не дрогнет под твоим взглядом.
Разве сухая ветка скрипнет в чаще,
птица взмоет над рекой.
Облака ползут по вершинам гор.
Проплывай себе мимо, путник!
В гуще зеленой тишины
машет раненой веткой желтеющая береза.
Сигнал бедствия?
Крик отчаянья?
Или хрип: не забывай меня?
Река уносит меня дальше.
Так в тайгу стучится осень.
* * *
В степи человека видно издалека;
да ветер такой – не доораться, не добрести:
знай голосуй на пустом шоссе, пока не отсохнет рука,
пока не выдует душу из обледенелой кости.
Всего-то тепла – бычок, зажатый в горсти.
Что делать – не разведешь костер. Не найти дрова.
Как здесь и жить – непонятно; хоть вперед посмотри, хоть назад –
только мечется на ветру в чистом поле трава,
только звенят на ветру колокольцы, что твой набат.
Колокольцы звенят на хуруле – так по ихнему храм,
в нем Будде поклоны бьет друг степей калмык;
да не утолит ни кумыс, ни Будда, так что снова бери сто грамм,
как и везде у нас – от Волги до Колымы.
Все-то тебе одно, что столица, что эта дыра.
Всюду тебе стоять одному, на ветру дрожа.
А дома, куда не спешишь, нет ни кола ни двора.
Сам ты калмык, да нет ни коня ни ножа.
Где тебя только не носит, и все, видать, ни к чему.
То ты калмык, то якут. То Краснодар, то Чита.
Все хорошо. Только как бы уснуть одному,
когда все уже выпил, и все книжки, что взял, прочитал.
Ночь. За окном тишина да "Еб твою мать" –
пьяный калмык собрата берет за грудки.
Дурно от сигарет, и хочется трубку сломать,
снова в Москву позвонив и услышав гудки.
Темная ночь разделяет, любимая, нас.
Черная степь. Что до пуль – они тоже свистят.
Здесь за степью Кавказ, где стреляет в Чечена спецназ,
и потом над костями обоих ветра шелестят.
После мыслей таких буду сукой, себя пожалев.
Потому не грущу о своей непутевой судьбе.
Молчит телефон. Но гремят на ветру, ошалев,
колокольцы на крыше хурула – гремят о тебе.
Потому что ветру вольно в пространстве, он, конечности леденя,
несет мне твое тепло, не разбирая пути.
И значит, ты уже никуда не уйдешь от меня,
потому что дальше этих степей тебе не уйти.
Когда проехал немало, понимаешь, что неважно где.
Потому что разлуку не измеришь по маршрутным листам.
Потому что ветер – не в пример проводам – меня свяжет с тобой везде.
Не в пример поездам. Будь то Тында, будь Элиста.
Над землею можно подняться, и в окошко видит пилот,
как на безлюдной карте мелкой клюквою рассыпной
города увязли в черном зиянье болот.
Мало дорог. Мало людей. Но ты со мной.
Ближе чем в трубке "Алло это я привет" –
ты в шепоте ветра, дрожи голых степных стеблей;
Не зря колокольцы гремят о тебе на весь свет,
и улыбается Будда среди степей.
Ты со мною на всех вокзалах, разъездах, у всех костров.
Ты со мною во всех палатках, где подушка – душистый мох.
Потому что ветер спешит над землей легким звоном строф,
чтобы сказать: "Доброй ночи" тебе я мог.
Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ
Прожить всю жизнь в одном городе –
все равно, что остаться женатым первым браком.
Не то, чтобы нашел счастье,
но менять что либо уже поздно.
Мой брак с Москвой ни чем не отличался от других ранних браков –
это было просто стечение обстоятельств.
Черти сколько я мечтал оформить развод,
но мой город прощал мне
оскорбления,
измены
и неряшливую наружность.
И когда я напивался так, что не мог ночью дойти до дома,
Москва брала меня под руку огнями проспектов и перекрестков
и уводила прогуляться.
Точно также она утешала меня, когда было чересчур уж больно.
Да, Москва никогда не была утонченной дамой –
эта провинциальная выскочка!
Она много курила,
была слишком нервной и торопливой,
и готова изображать оргазм в лапах любого грубияна.
Она пытала слабость к дорогим и безвкусным украшениям –
с какой тщательностью каждый вечер она наносила свой неоновый макияж!
Но за годы нашего сожительства я изучил ее более интимные места,
я знал, что за ярким слоем сверкающих фасадов, разноцветных вывесок
скрываются гостеприимные подъезды,
темные дворы.
Когда я вспоминаю ту или иную девушку,
с которой, Москва, я делил твои вечерние улицы,
мне кажется, что это ты обнимала меня,
а все они были только фоном;
по тем или иным обстоятельствам ни одной из них нет рядом,
но ты никогда меня не предавала.
Теперь, отправляясь на свидание с тобой, я не беру никого.
* * *
Выйти из вагона на молчаливый перрон,
перешагнув через лужу, через налетевшие листья,
и сойти в октябрь,
и скрыться в нем от посторонних глаз, от грязных лап, от всего, что не сбылось и не сбудется.
И когда ты превратишься в крошечное пятно вдалеке,
пропадающее за листопадом,
или, быть может, просто в один из этих листьев –
не оглядывайся, чтобы разглядеть название станции –
не разглядишь.
А главное – не важно.
Октябрь повсюду.
Вообще не оглядывайся.
В это время, когда природа меняет краски, сбрасывает одежды,
ничего нельзя повторить, удержать, вернуть,
ничто не медлит.
Поэтому не оглядывайся –
может быть, за спиной ты уже застанешь пустоту,
хотя еще миг назад там багровело неизвестное тебе дерево.
Не оглядывайся на прошедшую юность,
на неутоленную любовь,
просто иди по усыпанной листьями земле, по увядающему лесу, по сжатому полю –
пока еще не поздно.
Быть может, завтра здесь уже ничего не будет.
Небытие совсем рядом,
и мир пропадает из виду, исчезает на глазах,
и птицы тревожно кружат по небу, не узнавая его.
Им тоже пора.
Ты не заметил, как и сам пропал из виду, исчез в октябре,
как тот лист, дрожавший на ветру,
как тот солнечный блик, на миг сверкнувший в желтизне,
как тот женский силуэт, почудившийся тебе в конце аллеи.
* * *
К.Р.
Вот так бывает: осень, тишина,
и ты совсем один, и мир пустынен,
и в эту тишь вся жизнь заточена,
как в ампулу миры, как в бочку порох,
и взрывом раздается каждый шорох,
и в ожиданьи взрыва воздух стынет,
и тишина дрожит, словно струна,
натянутая выше сил и, лопнув,
гудит осенним забубенным ветром.
Все двери настежь. Стекла вон. Захлопнув
дверь за тобою гонит прочь из дома.
Прозрачный лес, не выдержав истомы,
идет в разнос в гулянье беспросветном
и золото швыряет с каждой ветки,
в хмельной тоске осенней раскошелясь,
и мир пустынный наводняет шелест,
и шелест в каждой поре, в каждой клетке,
и весь ты шелестом пронзен, и сам
ты только шелест. Так оно бывает.
Таких мгновений не засечь часам.
Их взгляд и слух бессильно забывает.
О них лишь ветер гулкий завывает.
Они живут в особых измереньях –
в сердечных замираньях, завереньем
о неизвестном смысле, замиреньем
с судьбой, надсадным шепотом, зовущим
неведомо куда, шальным созвучьем
в бегущей вязи монотонных строк.
И в них мне суд и приговор, и срок.
И в них прощенье мне и оправданье.
Когда смотрю в твои глаза – не те ль
мгновенья в них? В них осени рыданья
и листьев кровоточащих метель,
и слов и вздохов в горле замиранье.
Мгновенья эти – в твоих глаз миганье.
Но тишина за ними по пятам.
Как листья в муке засыпают звуки.
Объятье размыкается, и руки
друг друга ищут в пустоте. И там
встречают всюду только смертный холод.
Так ветки ищут листья, и исколот
культями веток зимний воздух. Там
от плоти плоть оторвана живая,
и на ветру горит, не заживая,
губ разлученных рана ножевая.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
* * *
Как хорошо распрощаться зимой,
когда всякой боли сильней простуда.
До свиданья друзья, вы летите домой,
а мне все равно – я бездомен всюду.
Мне все равно – а зимой втройне –
с кем распрощаться, в каких сугробах
остаться, в какой замерзнуть стране,
когда замерзает в снегу весь глобус.
Из подруг с тобой только пара рук,
и стакан граненый из всей посуды;
как хорошо, что зима вокруг,
что тебе все равно, что теперь повсюду
снег, как невесты фата, лежит –
то есть как саван. И тот не тужит,
кто забыл под снегом – он мертв или жив,
кто обвенчался с межзвездной стужей.
Живи, как можется. Пей, скучай. Сиди под кровлею пустынной.
Перечитывай Онегина, заваривай чай,
чтобы кости согреть – все равно остынут.
Не успеешь встать, уж окна черны –
так и путаешь день с ночью бессонной.
Только снежные бабы тебе верны,
но и те растают в конце сезона.
Мне снилось – скоро все зацветет,
а кого мне тогда засыпать цветами?
Но на утро все сны пурга заметет,
чтобы мне без снов засыпать с ветрами.
Лежи на задроченной простыне,
простыв, простив, просто став ледышкой.
Зимой все просто. Так просто не
заметить, что ты уже вряд ли дышишь.
Стой в дверях подолгу, вперяясь в даль,
чтобы снег поскорее слепил ресницы.
Мне слепому под снегом уснуть не жаль,
потому что уже ничего не приснится.
