ШАШЛЫКИ

        – У одного человека, – начал Суслов, впиваясь зубами в шашлык, – была большая домашняя библиотека, – он отхлебнул вина из железной эмалированной кружки. – Все книги-новинки, за которыми все гонялись с пеной утра... – он сплюнул. – ...У рта... и с двадцатью кило ненужных бумажек на горбу – у него были. У него было все! – Суслов опять отпил и снова впился. – Как?! – вдруг воскликнул он, чем несколько встревожил Марчела, поливавшего уксусом очередную порцию на мангале. – Откуда?!. Но... – Суслов вжал голову и развел жирными руками широко в стороны, чуть не ткнув шампуром в глаз стоявшему рядом худосочному парню в тельняшке.
        – Поосторожнее, пожалуйста, – пробормотал худосочный так тихо, что вряд ли сам расслышал.
        – ...Как бы так!.. – продолжал Суслов. – И все... – он поочередно вытер руки о джинсы, – все пылали жаждой, – он отхлебнул, – понимаишьь... – Суслов неудачно попытался спародировать Ельцина, – эти книги у него взять почитать... – он сделал внушительную паузу, в ходе которой долго прикуривал.
        – ...функционирование искусства в реальном контексте повседневного дискурса... – донеслось из-за соседнего столика. Это худосочный объяснял своей спутнице что-то довольно увлеченно.
        Суслов пыхнул "Примой" и внушительно постучал пальцем по краю стола. Все, включая Марчела, повернулись в его сторону.
        – Не ругайтесь, – дружелюбно прохрипел Суслов худосочному. – Не надо ругаться... – он отвернулся и, хлебнув вина, продолжал свой рассказ. – ...Но он им не давал!.. Он говорил: ребята, извините, но у меня правило, – Суслов рассек воздух над столом ребром ладони, – никому никогда не даю книг почитать! – он снял зубами с шампура кусок сочного мяса и зашелся в аппетитном пережевывании.
        – ...и благодаря своей неординарной бытийственности внутри этих повседневных практик ноуменального, этих псевдо-структур функционирования, они оказываются тесным образом переплетены с маргинальными стратегиями шизоаналитических полилогов... – выговаривал худосочный своей даме, которую почти полностью загораживал могучий сусловский профиль.
        Суслов выплюнул недожеванное.
        – Этого не может быть! – воскликнул он в искреннем удивлении. – Столько говна за три секунды! И ведь повторит же, подлец!..
        Худосочный сделал вид, что ничего не слышал, но примолк. Примолкли и все остальные, кто стоял, беззаботно болтая, за порцией-другой шашлыка под навесом Марчела в этот жаркий июльский денек на обочине пыльного проспекта Енукидзе.
        – То есть?.. – раздался в тишине негромкий глубокий голос спутницы худосочного.
        – ...Так вот, об этом хлыще, – продолжал Суслов, допивая вино и подливая себе еще холодненького из термоса. – Выискался-таки один среди его знакомцев шустряга...
        – То есть, таким образом я хотел продемонстрировать... – тихо фонил худосочный.
            – ...который-таки на спор решил овладеть одной из жемчужин сего дендрария! – видно было, что Суслов старательно пытается уесть худосочного, но разница, так сказать, в классе была слишком разительной.
        – ...всем этим интеллектуальным извращенцам, – бубнил даме худосочный, – что литературные тексты на книжной полке...
        – И вот однажды, во время одной аудиенции, вызвавшись как бы в уборную...
        – ...гораздо более самодостаточное и первичное образование...
        – ...прокрался в коридор и – тяп!.. – Марчел вздрогнул, отсчитывая рваную сдачу типу в сандалиях на босу ногу.
        – ...нежели то же собрание текстов в голове индивидуума...
        – ...А не идет! Он тянет, а книга – как будто прибита!..
        – ...что весь этот миф литературы и культурного фундамента, ею закладываемого...
        – ...Ну, он ножичком перочинным, не будь дурак, корешки-то раздвинул...
        – ...есть лишь искусственная, сугубо вне-культурная конструкция, которая, будучи доведена до логического конца...
        – ...и чуть не сел: у этого типа все книги... – Суслов содрал зубами с шампура последний кусок мяса.
        – ...явится некоторой концептуальной иллюстрацией, материальным воплощением этой абсурдной ситуации... Подобное абсурдное достраивание само уже переносит воспринимающего...
        – ...У него, оказывается, все книги на полках пронзены насквозь такими спицами, которые с обеих сторон...
        – ...в область собственно искусства изобразительного... Это уже некий объект...
        – ...закреплены этакими изящными гаечками... Что и не поймешь! Представляешь!.. – Суслов жадно глотнул из кружки.
        В тишине вновь отчетливо зазвучал вкрадчивый голос худосочного:
        – ...И когда я проткнул всю дедовскую библиотеку этими штырями после его смерти... – Суслов вдруг поперхнулся и закашлялся. – Понимаете, это не был акт какого-то банального вандализма или поверхностного квази-экзистенциального бунтарства... – кашель Суслова перешел в сильный спазм. Он спешно и как-то неуклюже отбежал на несколько шагов от столика, и приступ обильной рвоты охватил его. Всех передернуло, лишь Марчел казался сравнительно невозмутимым и кисло едва улыбался.
        Я инстинктивно отвернулся от Суслова, которого таки выворачивало близ столика обескураженного типа в сандалиях, и вдруг узнал в спутнице худосочного Алину... Милую Алину, жену ныне покойного скульптора Григорьева... Наш с ней роман начался почти неожиданно на одном из обычных для того времени богемных сабантуев, когда мы уединились в дальней комнате, рассуждая о философии "Кама-сутры". Чтобы проиллюстрировать свою мысль, Алина тщетно пыталась найти саму книгу, но так и не нашла ее и очень расстроилась. Тогда я подошел к ней и утешил, как мог... Спустя две недели, наша связь прервалась столь же внезапно, как и возникла, когда я обнаружил утром на столике в спальне "Новый Завет", заложенный на середине бумажкой из блокнота с одним лишь словом: "Пока"... Страница 392, "Первое послание к коринфянам", 7:11...
        За эти шесть долгих лет, проведенных ею в монастыре под Нижней Сытью, я почти забыл ее... Милую Алину... И вот, буквально вчера, Суслов, приглашая на шашлыки, вскользь упомянул, что ходят, мол, слухи, что Алина сбежала с монастырской казной и каким-то философом-недоучкой, якобы внуком профессора Шафрана, этого книжного червя, срезавшего меня на вступительном в аспирантуру...
        – Комара проглотил!.. Собака!.. – Суслов стоял за моей спиной с красными глазами, слегка покачиваясь...
        – Ничего, бывает... – пробормотал я. – Пойдем отсюда...
        Уходя, я оглянулся, чтобы еще раз запечатлеть в памяти своей черты ее лица. За столиком худосочного и Алины толстый грузин и крашеная блондинка лет тридцати с лишним пили водку и ели шашлык...