Гофманман похож на обезьяну. Гофманман - раненый зверь. Гофманман и гуингнмн - одно и то же лицо. А народа такого нет.

Одиночество - кладезь. Оттуда звезды видны. Гофманман вышивает. Как и Матроскин, он может и на машинке. Гофманман может все. Гофманман - гений.

Нет никакой разницы - писать стихи в строчку или строфами. Гофманман знает об этом. Он осторожен.

Гофманман - это крошка Цахес. Крошка Цахес - умница, кисонька, зайчик. Его мальчик создал из солнца и зеркальца. Девочки так не умеют. Только Гофманман может все, потому что он - Солнце.

Родина Гофманмана - Египет. Русский император Петр I был первым гофманманом, а вторым был Петр II, а Петр III сразу стал гуингнмном, а Николай II - это ныне покойный викинг по имени Барбаросса.

На картах не найти страны Гофманманов. Это где-то даже будет еще поважнее, чем карты.

Гофманман великолепен, как звездное небо. Он и сейчас смотрит в свои телескопы. Гофманман и Аргус - одно и то же лицо. Это они. Это они. Это они, а Эллады никакой не было.

Платон - это Гофманман. А Плотин - это Платон.

А бобры научились искусству Плотина еще раньше, чем люди. Но раньше всех этому научился Гофманман. Потому что он - гений.

Такие рождаются раз в тысячу лет, и их называют Гофманманами. И еще их называют великанами духа.

Они всегда одиноки, и некому спинку им потереть во время купания.

Даже слонам лучше, чем Гофманману и его братьям, которых многие миллионы содержатся в каждом кубическом метре чего бы то ни было.

Гофманман ворует малых детей. Он кладет их в серые мешки и при помощи особенной катапульты транспортирует их в дикие джунгли.

Там дети превращаются в змей. В анаконд и удавов. Дети авангардистов превращаются в носорогов, а дети мещан - в обезьян. Остальные - в гофманманов. Остальные - в анаконд и удавов.

Гофманман ведет за ними постоянное наблюдение и заводит на каждого медицинскую карту.

Гофманман - фельдшер. Он очень толст и доволен. Но на шее у него сыпь. Гофманман постоянно чешется, как шелудивый пес. А питается он желудями.

Милый Гофманман, утоли мои печали!

Гофманман не отвечает. Он молчалив, как ясень. Он, Гофманман, грузен и мягок. Арбузу подобен. Их легко спутать.

Поэтому будьте осторожны. В каждом арбузе прячется Гофманман, который ворует малых детей.

В целом свете нет никого красивее Гофманмана. Он решительно лучше всех.

Таким его создал Бог. Мальчик здесь не при чем. Богу послушны и небо, и земля, и суша, и море, а у мальчика только Солнце и Зеркальце. Этого мало.

Спасибо, Гофманман добр. Он не умеет ненавидеть. Он не умеет завидовать.

Он похож на моего отца, только на трубе Гофманман играет лучше любого. Да что труба! Он был величайшим пианистом своей эпохи. Только Глен Гульд смог его превзойти. А когда превзошел, превратился в Гофманмана.

Женщины виснут на нем, как виноградные гроздья. Он кормит ими своих диких детей. А они за это прыгают сквозь огненный обруч. Зал аплодирует. У Гофманмана слезы в глазах. Он вспоминает о своей матери, потом - об отце.

Он лучше, чем были они. Они еще не были Гофманманами в полном смысле слова. Им не было все равно, как написаны стихи: в строчку или строфами.

Их создал не Бог. Их создал мальчик при помощи Солнца и Зеркальца.

А Гофманмана создал Бог. И Гофманман отплатил ему тем же.

Вы нечленораздельны. Я сейчас сделаю вам манту. Вам обязательно повезет.

Разрешите представиться, кот Тимофеич. Очень приватно, Тимоша. Выходит, мы - тезки. Мы три дня ничего не держали во рту. Да, в этом мы схожи, но есть и различия. Вы нечленистоноги. От вас в доме пыль. Только мне все равно. Ведь мы так близки. Ведь мы тезки. У нас во рту тридцать восемь пестрых летающих зубов. Никому не больно зато. Зато от нас пыль.

Да, действительно, различия есть. Я тоже заметил. Я несвоевремен. Несвоевременен. Несвоевременемен. Только бы не свариться!

Вы очленистоногели мне. Покиньте округу! Иначе несдобровать. Иначе нам отомстят.

Жизнь, сама по себе, восковая. Зато смерть стеариновая. Надо поторопиться. Если меня опознают, я сгорю на костре. Я шашлык. Вместо крови в жилах моих течет уксус. Вместо носа обладаю я чесночной головкой. Так что соплей можно не опасаться. Четвертому Риму во веки веков не бывать, потому что я - государство: царство зверей...

Богатырь Вася ударил Михайло Потапыча в пах. "Бух" - и прямо в пах, откуда Михайло Потапыч столь выразительно пахнет животным.

- Ты, Вася, скотина, а не человек! - прохрипел Потапыч.

- Я не скотина, - ответствовал Вася. - Я глубоко несчастный куртуазный дурак. Скажу больше, я - дуралей.

Обоим стало страшно, ибо внезапно пришло ощущение неминуемой гибели, которой наплевать, кто медведь, а кто дуралей. Всех проглотит с необыкновенной легкостью в мыслях.

- Вот видишь, сейчас мы оба умрем, а ты меня в пах! - укоризненно заметил Потапыч.

- Извини, Потапыч, все друг друга в пах. Вот, например, ты, кто навек поселилась в сердце моем, меня тоже в мой пах духовный, совершенно невзирая на гибель, грозящую мне и без нее и и так.

- Понимаю, - пробасил Потапыч. Это было последнее, что ему удалось сказать.

1.

На войне я полюбил взрывать поезда. Вагоны, летящие под откос, женские крики вперемешку с грохотом мнущегося железа, наслаждение видом грандиозного падения, виной которому твой... каприз - вот то, что до сих пор снится мне по ночам.

Иногда я отправлялся на задание в одиночку. Выждав пару часов, я подходил к мертвому поезду и добивал корчащихся в мучениях женщин. Мужчины и дети не были тогда интересны.

Я и сейчас помню храброе личико одной тургеневской дурочки. У нее было сломано все, и в некоторых местах вывернутые кости прорвали кожу. Однако дурочка терпеливо мучилась, до крови закусив свои полные губки.

Она, чистая душа, полагала, что я пришел ей на помощь. Даже когда я подобрал консервный нож, она видимо, думала, что это в каких-то медицинских целях...

Можете представить себе ее изумление, когда я спустил с ее переломанных бедер трусики и этим самым консервным ножом вскрыл то, что уже успело достаться другому. Впрочем, тургеневские дурочки этим, собственно, и характерны.

Знаете, часто, когда я спускаюсь за газетой и выхожу на неприветливый проспект, мне хочется думать о чем-нибудь чистом. Даже не думать, нет, а вспоминать. Вспоминать и умиляться, испытывать всем известное славненькое, смешное и пошленькое томление в груди. Иной раз, дома, я даже позволяю себе пустить за сигареткой слезу.

Так вот, в такие минуты мысли и ассоциативные штучки-дрючки давно изведанным путем приходят к этой консервной девчушке.

И действительно, она-таки заорала во все свое дурочкино горло, когда я вскрыл ее. Словно я и вправду выпустил наружу ее законсервированную душку.

Этакая тургеневская консервная баночка, на этикетке которой, нежном беленьком личике, выведено каллиграфическими буквами-глазками - ч и с т о т а.

Наверное, я люблю ее.

2.

Анне сейчас лет тридцать пять. Она учила меня искусствам, а я неумело ее хотел.

Будучи хорошим учеником и вообще способным мальчиком, я тем не менее очень любил помечтать в ночной тишине.

Моему пубертатному воображению рисовались захватывающие, достойные Бертолуччи, сцены. Я с неописуемым наслаждением насиловал эту умницу, эту тонкую красоту, всю эту воплощенную Эстетику и иже с нею Духовность, с которой у меня до сих пор ассоциируется эта женщина.

Намечтавшись всласть, я переворачивался на бок, напряжение спадало, и тут опять появлялась потребность в духовности, но уже на иной манер.

Я закрывал глаза и мысленно (безо всякого Эроса) ласкал одну девочку, целовал ей глазки и засыпал в умиротворении.

Девочка тоже училась у Анны искусствам, но, как я теперь понимаю, выучилась несколько другому, чем я.

Впоследствие эта девочка стала моей первой женой, и образ Анны как-то вытеснился из моего либидо жениной сексуальностью, воспоминания о которой и сейчас нет-нет, да нарушат стабильность моей половой жизни.

Затем была вторая жена, что-либо говорить о которой грешно, да и вообще грешно с ней было все.

Мне иногда кажется, что я никого не хочу. Кажется, что я ничего не помню о своей первой любви, а когда наоборот хочется противно-противно, как это делают мужики, выть от боли.

И каждый раз, когда что-то кончается, странное болезненное удовольствие доставляет мне мысль о том, что может быть все так глупо получается лишь от того, что моей первой женщиной стала не Анна.

3.

Мы с одной Беатриче ехали на поезде и заехали на войну. Теперь это случается сплошь и рядом.

В нас стреляли, мы умирали, продолжали свой путь, а в нас стреляли опять.

Беатриче была глупа и любима, а я был непонятно кто. Садилось Солнце, и смешно было подумать, что курорта теперь не видать.

Беатриче крепко прижалась ко мне, а я строил из себя мужчину и, преодолевая скуку, пытался ее утешать.

Наконец все пошло как по писаному. Раздался взрыв, и поезд как будто перекосило от боли. Все стали падать, кричать, ломать шеи и ноги. Всем стало не по себе.

Беатриче настолько основательно рухнула с верхней полки, что как-то сразу замолкла. Я же пока оставался цел и от нечего делать мыслил.

"Как было бы пошло и гадко... - подумал я, - ... если бы сейчас в дверях со вполне определенными целями появился то ли двойник, то ли я сам!"

Через два часа так оно все и случилось, и я притворился мертвым в то время, как Беатриче пришла в сознание и жалобно заныла.

Мне стало так скучно, что когда она по понятной причине огласила вагон до невозможности мерзким воплем, даже мое дыхание не стало более частым.

Вдруг одна мысль позабавила меня. В соответствии с ней я открыл глаза, выхватил то ли у двойника, то ли у себя самого консервный нож и ударил в пах...

В конце концов, все мы любим только самих себя.

Ни парадоксально сколь, такого слова как "надо" нет. Нет и не надо.

Что в ритмизированной проку? В прозе, то есть. А в стихах и того нету.

Не ухватишь за то, чего нет, а не ухватить невозможно. Так велели предки. Слабые на передок, вследствие чего невыразимо сильные духом. Пропитанные, я извиняюсь, силой дух мира сего.

Только что вспомнилось слово мне некое. Вот оно - "мироносица". Мироносец "Потемкин", если хотите. Или вон Потебня - воинствующий крейсер.

Для людей еще не придуман контекст, в коем выглядели бы они кораблями. Иное дело - верблюды. Но они вообще не отсюда.

Мало меня убить. Да и много возни, ибо слишком пќ миру я слишком распространен.

Ни одно мое семя пока еще не востребовано в мирных целях, но во многих присутствует, хотя бы как память о себе самоем.

Напоследок что? Пожалуй, вот: Потебня, мироносица, крейсеры, верблюды и предки суть чуждые здесь элементы. Лишь остальное во голове со мной здесь уместно.

Печально одно: "здесь" - это вам не "везде"...

От меня моя волшебная курочка убежала. И всю свою волшебную дудочку я продудел. И черные дни настали. Дни без курочки, без дудочки и без конца.

Лишь во сне я слышу курочкин голос. Лишь в горьких прерывистых снах курочка моя благовестит мне о том, что иным отныне дудочка моя надувает в сердца, э-э-э... терпкое счастье, вот.

Как часто теперь просыпаюсь я по ночам; ищу, зову мою волшебную курочку; шарю рукой в темноте: где, где моя дудочка. Господи, где?

А был я ранее мал. Сидел на разных крылечках, а ветер травинки ласкал. А я был счастлив и мал. И курочка в моем сердце пела и радовалась, и дудочка верещала, как птичка, как курочка.

А теперь - черные дни. А теперь - зови-не зови. Не придет. Не придет больше курочка, и дудочку я продудел, и лукошко с волшебным грибочком в лесу потерял, и вихрь бумажный мой самолет закружил.

Я знаю. Мне очень хочется верить: где-то далеко-далеко, в какой-нибудь доброй волшебной стране, на прокуренной кухне пьют бесконечный печальный свой чай курочка, дудочка, лукошко и самолетик. Пьют чай и тоскуют по мне. Они не могут мне написать, не могут мне позвонить, но они помнят, помнят, ей-богу, чьи они курочки, чьи дудочки и лукошки, чьи самолетики.

Я верю, я очень надеюсь, что когда самолетик вырастет, встанет на ноги, станет мужчиной, он как-нибудь вечером скажет: "Милые мои девочки: ты - волшебная курочка, ты - волшебная дудочка и ты - лукошко с грибочком, видите ли, я, наконец, окреп. Я стал сильный и смелый. Не могут черные дни продолжаться вечно. Время пришло. Завтра с утра, я думаю, часов в шесть, вы все сядете мне на спину и мы полетим к нашему другу. Долгим, трудным, опасным будет наш путь, но мы долетим. Ведь мы же его дудочка-курочка и самолетик-с-лукошком! И нет нам счастья повсюду, где нет его! Летим же!"

И они прилетят. Курочка, дудочка, самолетик и лукошко с грибочком. Станет светло.

Мы не виделись много лет. И вот я наконец посетил тебя в твоей новой семье. Оказывается, ты - ребенок. Вполне себе мужняя дочь.

Мне стало не по себе стыдно, то бишь стыд непосильный меня охватил. Я ведь полагал, что ты Роковая женщина-1 (о второй умолчу), а ты ребенок...

Стыдно. Сколько гадостей я о тебе написал, дитя мое! Я не хотел. Кабы раньше знать, никогда б не позволил. Оченно sorry. Соломку бы подстелил.

Впрочем, Природа о тебе и без меня позабавилась. Какое счастье! Дитя мое, какое счастье!

Да святится имя твоего второго супруга! мое-то уже давно светится, так пусть и его святится!

Дитя мое, как хорошо! Господи, как же все хорошо!..

Никому не посвящается. Совпадения случайны.

Европеец молчал. Азиат сидел на полу. Рядом лежал азиатов мешок, в котором копошилась змея.

Над домом плыла луна.

Эвелина постирала свою одежду, и теперь была нагая. Она ела. Европеец смотрел на ее пупок.

- Нравится? - спросила Эвелина.

- Да, - сказал Европеец. Азиат молчал.

- Все пески да пески? - спросила Эвелина.

- Да, - сказал Европеец, а Азиат нечаянно опрокинул свою пиалу.

- Можешь сказать мне "спасибо"! - сказала Эвелина, и непринужденно почесала себе пах.

- Скажи, выбор имени случаен? - спросил Европеец.

- Да, - ответила Эвелина. - Отстань!

- Знаешь, я любил ее... - сказал Европеец.

Эвелина набрала в рот воды и стала полоскать зубы. Потом срыгнула себе на голую грудь, словно младенец.

Это умилило Европейца, и он сочинил стишок. Азиат молчал.

Вскоре в дверь позвонили - пришел Я. Я попил чаю, и, когда ушел, Европеец сказал обо мне: "Чудак-человек..."

Ему хотелось положить Эвелину на стол, раздвинуть ей ноги и больно укусить в щель. Но он не посмел и сочинил стишок.

Эвелина встала и начала поливать цветы. Она была красива. Азиат молчал.

"Тебе столько лет, а ты все поливаешь цветы, как маленькая! Скоро красота твоя увянет - кто тогда польет тебя?!" - воскликнул Европеец.

- Ты, - ответила Эвелина, продолжая оставаться маленькой.

- И вообще, что ты знаешь о звуках? - снова заговорил Европеец. Азиат молчал.

- Эвелина, сколько тебе лет?

- Бред. Бред. Это все бред! - ответила Эвелина и провела указательным пальцем между грудей до самого пупка.

- Мы посадили эти цветы три года назад, а они... не цветут! - сказал Европеец, но никто ему не ответил. Тогда он осклабился и написал еще одно стихотворение.

Голая Эвелина что-то напевала и мыла окно. В окно Европеец видел соответственно огоньки и тосковал всей душой.

- Эвелина, Эвелина, где твой Буратино?

- Сгорел дотла, - ответила Эвелина и легла на диван. Азиат молчал.

- Принцип триединства гласит... - начал Европеец.

- Я тебе не принадлежу, нечего!.. - оборвала его Эвелина.

Европеец пошел в туалет и заодно выкинул стишки. Последняя фраза Эвелины не взолновала его.

- Спокойной ночи! - сказал Азиат.

Утром он единственный не проснулся. У Эвелины же высохла одежда, и они с Европейцем опять...

- Не тебе разучивать эту пьесу, Антон!

- Но почему, о Алеша?

- Ты испорчен. Ты не от той яблони плод! Ты очень мятый, скукоженный, не без яду даже.

- Но ты... Но кто есть ты, Алеша?

- Я? Я ношу сапожки золотые, и застежки на них тоже золотые. Я часовой у Самой Главной Башни. Вот кто я такой, Антон!

- Ах, Алеша. Как горд ты! Как дерзок! И, должно быть, очень одинок.

- Нет, это не так.

- Но отчего? Дерзкий, гордый и... не смею вымолвить... и... счастливый? Так ли это? Не лжешь ли ты сам себе?

- Себе? Нет. Нет, Антон. Себе - никогда. Я лгу тебе. И скорее время остановит свой бег, прежде чем я скажу тебе правду! Впрочем, самую маленькую правду я могу тебе приоткрыть, если ты покажешь мне, где моя волшебная и несравненная Изадора.

- Что ж, будь по-твоему, Алеша. Подойди скорее к окну! Видишь, она прогуливается по саду?

- Да, но возможно ли это? Уж не волшебник ли ты, Антон?

- Нет. Просто я хочу хотя бы самую-самую маленькую, самую малюсенькую правду.

- Ну, хорошо. Слушай... В прошлой жизни ты был крысой. И этого мало. Ты был фрейлиной у крысиной принцессы. Но недолго длился твой бенефис. Очень скоро обман раскрылся...

- Побойся бога, Алеша! Какой еще обман?

- А такой обман, что на самом деле ты не был самкой. Это раскрылось, и тебя сделали ... ха-ха... сделали... ха-ха... е... ха-ха... евнухом. Ой, не могу! Вот смехотура-то!

- Какой ты злюка, Алеша! Злой, гадкий мальчик! Злой и смешливый. Все хохочешь себе в дурацкие усики, а того не знаешь,что теперь не видать тебе Изадору!..

- Господи!.. Как?.. Как не видать?! Ой! Что, что же наделал я, злюка! Прости, прости меня, Антон! Пожалуйста,Антон, прости! Ну, Антон... Ну, пожалуйста! Прости, прости меня, Антон! Антон! Антон!..

- Да при чем же здесь я, Алеша? Ты на сам на себя накликал беду. Помнишь, на концерте одном, на одном концерте, помнишь?

- О,боже! Ну за что же? Господи! За что мне опять? О!!! Антон!!! Антон!!! Неужели же нет никакого лекарства?..

- Нет, Алеша. Нет никакого лекарства от судьбы...

- Боже, мне кажется, время остановилось... Да, в самом деле, время остановилось. Ты чувствуешь, Антон, время остановилось? Знаешь, теперь я могу сказать тебе правду. Вот она... Вот она - правда. Слушай ее, Антон. Вот она! Я... я... я пошутил.

- И я пошутил, Алеша...

Со мной давеча приключился сомнительный епизод. Проще сказать, судеб волею непреклонной в следующей ситуации оказался некто Максим.

Спросил его получеловечек ехидный и не просто так, а облеченный властью реальной: "Тебе, Максим вдохновенный, выпала честь определить направление будущего развития мира. То есть, давай-ка сейчас, Максимка, наметим с тобой, что оставить, что выкинуть, какое новое нам воссоздать. Ты ведь, я знаю, всю свою жизнь прожил в ожидании этой минуты. Давай-ка теперь, что хотел!"

И я, как вы догадались уже, совершенно неоригинально получеловекушку пристрелил, потому что не знаю давно, как надо, чего хочу, зачем вообще; и люди, которые лезут с такой ерундой в мою чистую пустоту, омерзительны мне, и неясно мне же их предназначение в жизни моей. Проще сказать, полулюди подобные не укладываются у меня в голове.

Давно уже все желания мои меня раздражают, потому что пред их лицом предстаю я обыкновенным мужчинкой с амбициями и вообще человеком, что означает, что во глубине своей удивительно чистой душонки имеются претензии какого-то трансцендентного свойства, и тут уж раздражению моему нет предела, ибо люди, имеющие трансцендентные претензии, не возбуждают во мне ничего, кроме недоумения и искреннего сочувствия неисправимому их уродству, равно как и все прочие люди, что, в свою очередь, пахнет каким-то романтическим изоляционизмом, будто я - Лермонтов какой недоразвитый.

То есть, не я - недоразвитый Лермонтов, а Лермонтов - какой-то недоразвитый человек, зацикленный на своем члене, коему я подобен. То есть, не члену... А впрочем, и ему и Лермонтову во совокупе.

И тут мне опять начинает навязчиво хотеться, чтобы меня "усыпили", подобно неизлечимо больной собачонке, с которой столь у многих что-то такое трогательное связано было.

Но в ту же секунду слишком нечеловеческий стыд охватывает, извините за выражение, все мое существо. Я начинаю думать о теле.

Кто, кому предназначено свыше, возиться с не толстой, но все-таки тушей моей? Опять ничего нельзя избежать...

Можно сказать понятней: я очень устал влиять на людей. Я что-нибудь скажу, а они думают. По себе знаю. Я что-нибудь осуществлю, а они непременно и, в общем-то, даже невольно выводы сделают. По себе знаю.

Вот и смерть моя (тихая-тихая) обязательно на кого-нибудь повлияет, воли моей супротив, неизбежно поможет кому-то что-то понять. Экая мерзость!.. Бр-р-р!..

Да. Неизбежно сие.

Об одном прошу тебя, Господи! Сделай так, чтобы то, что поймут люди, благодаря моей смерти, оказалось какой-нибудь малозначимой ерундой, а еще лучше - заведомо ошибочным ума заключением...

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой читатель знакомится с главной героиней, узнает несколько пикантных подробностей из ее биографии и остается в недоумении.

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой Светлана обещает Андрею выполнить его самое сокровенное желание, если у нее будет время и настроение.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой дон Хуан предлагает Светлане и Андрею уехать из этого города и по возможности сделать это незаметно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой у Андрея ломается автомобиль, а Евгений, бывший одноклассник Светланы, как раз в это самое время пьет у нее чай.

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Андрей в результате внезапно начавшегося снегопада заживо замерзает, и все планы рушатся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой все возвращается на круги своя, и вскоре после этого начинается снова.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой дон Хуан не советует Светлане и Андрею покидать этот город, а в противном случае обещает исполнить желание Андрея.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой у Светланы в самый неподходящий момент рвутся колготки, а ее бывшая одноклассница Валерия как раз в это самое время пьет с Андреем водку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой Светлана ждет внезапного снегопада, но, не дождавшись, случайно уезжает в Петербург. Снегопад настигает ее в дороге.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой следователь приводит Андрею неоспоримые доказательства того, что тот виновен в смерти Валерии, и берет с него подписку о невыезде.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой дон Хуан советует Андрею уехать из города, вопреки рекомендациям следователя.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой происходит крушение поезда, следующего по маршруту "Москва - Санкт-Петербург", вследствие чего у Светланы освобождается масса времени и возникает настроение, подходящее для исполнения сокровенного желания Андрея, что она и делает.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой следователь недоумевает и в конце концов закрывает дело об убийстве Валерии.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой дон Хуан настоятельно рекомендует следователю покинуть город и сделать это по возможности незаметно.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой все повторяется с самого начала и кончается событиями четырнадцатой главы.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Светлана, Андрей и следователь попадают в Аравийскую пустыню, и через три дня Андрей проваливается в змеиную нору.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой следователь и Светлана пытаются оказать Андрею посильную помощь, но уяснив, что сие предприятие безнадежно, строят планы на будущее.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой Светлана и следователь рассуждают о литературе и искусстве.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой повествуется о жизни Валерии после смерти.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой Валерия попадает в Ад, и встречает там Андрея и Евгения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой мертвая Валерия выходит замуж за мертвого Андрея, и у них рождается сын от Евгения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, в которой дон Хуан хочет, подобно Орфею, вывести Валерию из Ада, но Андрей превращает его в соляной столб.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, в которой незнакомец терпит кораблекрушение, и его выбрасывает волной на необитаемый остров.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, в которой Синдбад-мореход находит на необитаемом острове сокровища и чахнет над ними.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ, в которой следователю и Светлане открывается тайна тайн, и они попадают в Ад.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ, в которой соляной столб рекомендует им немедленно покинуть загробный мир, а следователь узнает в ребенке Валерии себя самого, после чего все повторяется вновь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ, в которой Светлана просыпается в своей собственной спальне и понимает, что она и Валерия - одно и то же лицо, но что она тем не менее все еще в Аду, а дон Хуан - это всего лишь персонаж Карлоса Кастанеды, который всегда казался ей малоинтересным автором.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ, в которой у Андрея внезапно заводится автомобиль, сломавшийся в четвертой главе, в результате чего никакой Андрей заживо не замерзает, снегопад не следует вовсе, а Светлана отменяет назначенную ранее встречу со своим одноклассником Евгением.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ, в которой Валерия обвиняет следователя в убийстве Евгения, а следователь, собственно, выкалывает себе глаза и бежит из Ада.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ, в которой Валерия и Андрей тоже узнают тайну тайн и спускаются во второй Ад на поиски Евгения, но находят его в третьем Чистилище в образе сундука с сокровищами, найденного Синдбадом-мореходом на необитаемом острове.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой Бог призывает к себе сына Валерии и поручает ему дело об убийстве его матери. С точки зрения Бога, предполагаемый убийца - Андрей.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ, в которой выясняется, что в смерти Валерии виновата сама Светлана, а слепой следователь проваливается в змеиную нору.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой главная героиня, Вергилий и Незнакомец, прогуливаясь по Тверской улице, нос к носу сталкиваются со Светланой, Синдбадом-мореходом и Евгением, но они вроде бы незнакомы, и прогулка продолжается как ни в чем не бывало...