снова война
идет 95-й
год
пахнет мятой
ночь
спят мятежники
и государственные солдаты
закрывает глаза отряд
карателей
спят часовые
война – не война
все спят
в темноте
в горах
на краю
заблудился путник
ноги его поцарапаны
в носках – семена
потерял пистолет
он ранен
черное небо над головой пересекает спутник
август
луна
он говорит себе:
знаешь, ты – рядом с какой-то разрушенной крепостью
и никого тут нет
трава
и трава
и
ты невидимый
в темноте
ложись
подоткни одеяло – уже не страшно
погаси фонарь – засыпают дикие звери
только висят москиты
стоят какие-то башни
и под слоем сухой земли
под тобой
остаются те, что умерли сами
те, что давно убиты
лежат
в сорока сантиметрах
под щекой
покой
(и хотя под тобой – скелет
если тебе его жаль
то боязни нет)
он закрывает ладонью лицо
всюду шипит трава
в ней он угадывает слова:
где
ты
где
ты
Константинополь
Симферополь
Ялта
Москва
государь император
далекие острова
что могли быть нашими
поднимается
и
вздыхает
над его головой в луче фонаря летают
ночные жуки
он чистит от колючек носки
потом
поднимает бинокль
и смотрит
на море
на море – тьма
такая, что можно сойти с ума
но где-то стучит мотор
в пустоте уплывает катер
он переводит прибор на луну
на луне видно каждый кратер
ложится вниз животом
думает:
раньше
здесь был каменный дом
во дворе – два тополя
плетеные табуретки
кофе
на столе какие-то листья, вязаные салфетки
виноградная водка
инжир
внизу привязана лодка
лодка трется о камни
она скрипит
над нею небо не черное, а голубое
и впереди – не бегство, а жаркий день
допустим, что я – рыбак
сегодня я в море не выйду
останусь сидеть с тобою
на низких скамейках, поджав колени
там, где опять никого
по земле пробегают тени
облаков
и ветер меняет тени
листьев
и слышны удары прибоя
Попов отравился
съел какое-то мясо
и лежит один
принял теперь анальгин
но его отравление
сильнее
по ногам и рукам
по телу
пробегает плохая кровь
он чувствует себя как река
как человек
которого по этой воде
куда-то несет
точнее
уже унесло
лодка течет
и сломалось весло
вот
он летит
плывет
и под ним – вода
по дну пробегает тень
плывущего
на дне – города
он видит все время сразу
и сходит
в 70-й год
тут ты живешь
тут лежат на земле –
польские иллюстрированные журналы
выброшены из окон:
вата
чашки
и доски захламляют балкон
особые дни и особый свет
по трещинам на асфальте бегут муравьи
Попов говорит: это что?
и знает ответ
это они:
запах картофеля из окна, чад, какие-то сковородки
дети
внизу
под окном
поднимают вверх подбородки
поворачиваются вслед пролетающим самолетам
и
покрытая липким налетом, потом
с акцентом
женщина сверху кричит, что пора поесть
потому что шесть
часов вечера
писк телевизора за окном
стук воды
наполняющей чайник
опустевший двор – это заполненный дом
вечер
ветер
и
час еды
в подъезде двенадцать кошек
в сумерках – туча мошек
жирные птицы ложатся спать
но кто-то все еще сверху бросает во двор куски
хлеба
Попов говорит: о, небо!
опять!
и
переносится в небо
помнишь
как ты летел из Москвы в Баку?
рейс такой-то во столько-то
предлагается ужин
слева – немолодая женщина с брюзжащим мужем
справа, посмотришь, – внизу Москва,
но проглотишь кусок, и Москва – куку
после еды ты спишь
над темной, пустой землей
потом открываешь глаза
луна
река петляет змеей
прибывая в город
(на самолете два с половиной часа)
по дороге расстегивай ворот-
ник рубашки
там пыльно, жарко
будь готов
и
скоро узнаешь сам
этот вкус
эти
пылью покрытые автомобили, сухие деревья в сквере
трех казахов у винного магазина
которые вечно вместе
они говорят о цене бензина
ты потный
толстый
ты ничей
незаметный
бесцветный
и море
в море – бешеные тюлени
еще дня два
и население
умрет от лени
лето
и лето
это ее слова
запах ее квартиры
наполняет улицы
переулки
дыры
в городской стене
и никуда не деться
так и живем
проходит год
она говорит:
течение времени разрывает мне сердце
мы просыпаемся днем
нужно умыться, одеться
и день прошел
вот тебе
чай во дворе
и нарды, качанье на стуле
и снова – ночь,
и кроме цикад уснули
все
времени нет
в каждом из слов – содержание всех предыдущих слов
и ночью ты ешь на кухне холодный плов
но раньше было не так
не так
проснувшись в темной комнате
ты щупал пупырышки на стене, ходил на кухню попить
смотрел в окно
и оно
открывалось в
какие-то города
в огни
и
они
мигали внизу вдали
там двигались фары, звезды
в темноте проходило время
оно проходило
с особым значением
от красного края
до темно-синего края земли
Галкевич
умирает на дискотеке
весь потный
темно
по венам его
бежит:
водка
вино
и злой стимулятор
душно
невозможно открыть окно
он думает:
жаль, что я не живу в деревне
что вокруг
не руины
не город какой-нибудь, скажем, древний
Херсонес
Книд
или
не собственный деревянный дом
где под каждой доской – жук
сверчок
где лежишь на полу
и, можно сказать, под каждой доской у тебя есть друг
я куда-то ползу
или все куда-то течет
почему я не жил в просторных деревянных домах
в горных хижинах
и больших дворцах
в теремах
почему я не в поле
на воле
не лежу там где
какой-то ветер дует
на каких-то холмах
милую я обижал
не создавал уют
не кормил ужином при свечах
не водил в кино
а только туда где пьют
а теперь
запирают дверь
скоро уже конец
скоро погаснут лампы
выключат свет
прощайте
Лена
мама
отец
скоро
в темноте кто-то хороший придет за мной
скажет, что смерти нет
на самом деле
приедет доктор
его фамилия – Ройтман
и герой не умрет
Галкевич
останется жить
есть
пить
курить
но с чувством какой-то вины
с чувством оставшегося невредимым
в разгар войны
но пока он еще
дрожит под столом
думает о былом
о том чего не было
и еще не знает
что не
умирает
вот, уже без десяти
без пяти
без двух
полночь
а помощи нет
он произносит вслух:
скоро
пора идти
тяжелое тело стремится домой, к земле
продавливает полы
спускается
ниже
и ниже
проходит землю насквозь
и как бы выходит
из этой тьмы
он говорит:
вот теперь
я
вижу
вижу
расступилась тень
наступает день
вот
какой-то прекрасный вход
лазурный небесный свод
вот
горы
и те холмы
где мы рождены
и дальние берега
где нет и следа врага
где солнце все время
днем
и ночью
где мы не умрем
Шорох высохших трав напоминает о летних днях
от ненаших мест, от чужой земли наступают дожди и холод
народ говорит: Хозяин! Где достать нам такого вина, что навсегда изгоняет страх?
Где взять нам такое мясо, что навсегда утоляет голод?
конец припасов к зиме одновременно – конец войне
незнакомые путники, встретившись в поле, садятся спиной к спине
собака голодной пастью беззвучно хватает снег в тишине
голодный всадник плетётся вдали на голодном, худом коне
для тела – главное дело заставить себя проснуться, очнуться, сесть
если, проснувшись утром, ты все ещё хочешь есть, то надежда есть
на самом рассвете
соседские дети
воруют мёрзлые яблоки в чьём-то пустом саду
а после
хилые конные люди бьют их за это плетями на всём ходу
и только невесте на этом фоне снятся счастливые сны
правда, отец говорит, что какая тут свадьба? тут бы дожить до весны!
ведь даже простой человек не может жевать всё время кору с сосны
а теперь – всё равно: что мужик, что князь – не имеют своей казны
вот вчера с дороги явился какой-то старый, хромой солдат
он утверждает, что раньше жил у него здесь покойный брат
то, что он говорит, хорошо для женщин – про дальнюю жизнь, про калек, про чужих людей
(те приходят домой, а мужья уверяют – враньё, что, хотя и старик,
а лицом он, как есть, злодей)
так солдат утверждает, что голод – везде, как холера, хоть стой, хоть ляг
и что лучше теперь тому, кто в пути, кто в море: кто, там, капитан, моряк
их полные груза, крепкие корабли уходят с ветром из наших мест
туда, где земля на ощупь, как сыр и масло, где в небе сверкает Крест
и не лучше ли стать матросом, гребцом за одну еду, и уплыть на юг?
есть достаточно точные сведенья – там в декабре жара, и пришелец, как лучший друг
там гостям наливают вина, и моют им ноги в теплой морской воде
ну, а фрукты родятся дважды, и соль как песок, её продают везде
решено – невеста тайком собирает вещи, вшивает в полу пятак
отец всё никак не заснёт, вспоминает баранью ногу, что как-то едал зимой
вчера он при всех на совете сказал, что жених его девки – совсем дурак
поскольку ушёл за товаром в четверг с утра и ещё не пришёл домой
вот её жених – молодой и длинный, ему приблизительно двадцать лет
вышел из дома засветло, чтобы купить муки, и больше его здесь нет
ведь теперь на любого, кто ходит с деньгами, найдётся искатель удачи,
то есть – лихой человек
так что
раздетое тело сутулого парня четвёртый день засыпает снег
скоро невеста узнает о смерти не ставшего мужем и будет стоять в окне
как картина беззвучно, прижавшись холодным плечом к стене
тяжелее всего потерять не то, что имеешь, но то, что ты мог иметь
и девица, расплющив лицо по стеклу, различает в метели смерть
вот ей кажется – он с собакой идёт из сарая, заходит босой во двор
только бы батя его не увидел, решит, что забрался какой-то вор
наши люди не любят мёртвых, даже если и близкие, если они – родня
а жених сквозь стекло говорит: родная, ты что у окна? ты, видно, ждала меня?
а она
говорит: ох, где ты, лучшая жизнь? где вы, дни, для которых
приходит на свет душа?
где ты,
бесконечное лето,
сады, где сердце бьётся в каждом листе, в стволе?
где ты, такая любовь, и такая верность, которой не в силах ничто мешать?
где тот Государь, чтобы мог успокоить всякого на земле?
ну, а он говорит: есть на свете особый Царь, такой Государь, безусловно, есть
в руке у Него – и Восток и Запад, и кони и львы (у львов золотая шерсть)
а в ладонях его – миллион городов; враг бессилен в пределах Его страны
и даже рождественский торг по сравнению с этим – дурные сны
а она говорит: я ждала, и уже собралась, мы уходим (вот только возьму поесть)
говорят, есть такие места, где попросишь один или два, а в ответ получаешь шесть
есть места, где повсюду – святые дни; и в горах, и в лесах, и среди дворов
там в бескрайних полях счастливые люди гоняют своих коров
так она поднимает руки, запускает пальцы в сто тысяч своих волос
сквозь любимого за окном пролетает снег, пробегает соседский пёс
за стеной отец надевает сапог, в этот час он всегда поднимается по нужде
на секунду невеста смотрит на дверь,
возвращает взгляд,
и больше не видит его нигде
растворяясь во тьме, жених
говорит:
