Я - детский писатель. Я скажу им, что я - детский писатель. Вот мои "Ледяные фигурки", опубликованные в сборнике диктантов по русскому языку.

Ледяные фигурки

        Когда приходит зима, во дворах домов появляются ледяные фигурки. Кто они, эти сказочные фигурки: снеговики с морковью вместо носа, медведи с пуговицами вместо глаз, олени с ветками деревьев вместо рогов. Откуда же взялись эти ледяные фигурки? Конечно, их вылепили дети, а дворник Иосиф облил их водой, чтобы простояли подольше. Посмотрите в окно, они стоят в каждом дворе, где олень, где снеговик, где медведь. И так до весны.




        У меня есть и другие тексты, все - диктанты. Про Лиду Гайдук, которая была пионеркой и зарыла свой галстук в огороде, когда в город вошли фашисты. Он начинается так:

Лида Гайдук

        Лида Гайдук была пионеркой. Но пионерский галстук ей пришлось зарыть в огороде, потому что в город вошли фашисты. С пистолетами, автоматами, пулемётами, миномётами. Фашисты на мотоциклах, на танках, лёгких и тяжёлых, на самолётах и в подводных лодках. Фашисты в городах и сёлах, лесах и болотах, на дорогах и тропах. Фашисты в воздухе, фашисты в воде, фашисты - хозяева земли.

        В издательстве этот диктант у меня не приняли, хотя там всё закончилось хорошо, и Лида Гайдук снова надела свой галстук. Я познакомился с ней в поезде, десять лет назад, когда ездил за грибами на подмосковную станцию Марк, что по савёловской дороге. Тогда Лидии Власьевне Гайдук было уже около шестидесяти лет, и она рассказала мне эту историю про фашистов и про галстук. Потом я сочинил диктант, но дети его не пишут.
        На станцию Марк мы приехали вчетвером: я, Лиза Грибан (говорящая фамилия!), Валя и Бобка, собака. Мы сразу попали в лес и разделились для эффективности поисков: я с Грибан и Валя с Бобкой. Каждые пять минут мы кричали "Ау! Ау!" и искали павшие деревья с грибами. Одни раз нам с Лизой попался пьяный, он спросил: "За грибами, ребята, а где же ваши корзины?" А мы отвечали, что потеряли.
        Где-то через час только мы с Грибан напали на павшее дерево, полное меленьких поганок. Валя и Бобка пришли позже, когда мы объели уже половину дерева и лежали на мху. "Ну, - сказал(а) Валя, - какие вы друзья". Грибан тогда засмеялась чему-то, а я снова начал понимать, что меня уже нет.
        Если вам когда-нибудь случалось видеть надписи вроде "Здесь был Вася" или "Здесь были мы", не думайте, что они сделаны просто так - из тщеславия или на память. Они появились как следствие жизненной потребности, потребности зафиксировать момент своего существования. Тебя нет - это очень просто. Ты - это всё что угодно, любые варианты, на выбор, один из четырёх, из пяти, из пятнадцати. Ты лезешь в карман и достаёшь пуговицу, и не исключено, что ты - это ещё одна пуговица, или пиджак, или вешалка, на которой висит этот пиджак. Я спросил Лизу, что она чувствует, но лучше было не спрашивать. Грибан не ответила. Или ответила. Или я её не спрашивал. Или или.
        - Я не понимаю, - это был голос Вали. - Я сейчас закричу, мне необходимо проявить волю, или я совсем запутаюсь. Я ударю тебя! - (пауза) - Я тебя ударила?
        - Я не помню, - я подумал, что это спросили меня. - Я не помню, что именно я не помню.
        Лиза откликнулась:
        - Лучше повторяйте вслух свои имена. Меня зовут Лиза Грибан, Лиза Грибан.
        Мы с Валей подхватили.
        - Сколько это обычно длится? - спросил Бобка. - Главное не наделать глупостей. Мне так неудобно. Если я приду домой в таком состоянии, меня не поймут, они не будут знать, что я ненормальный, и я им не скажу. Я им скажу: Привет! Как здоровье бабушки? Не болят ли у неё зубки?
        - Ты ничего не перепутал? - спросила Грибан. - Это же "Красная шапочка".
        - "Красный октябрь" - это уже я.
        - Замолчите, - сказал(а) Валя, - или я опять запутаюсь. Какие шапочки?
        - Не помешаю? - Это, вероятно, был голос того самого деликатного пьяного, который спрашивал нас про корзины. Этот тип, оказывается, увязался за нами, и теперь он уселся на мху и слушал наши разговоры.
        - Не помешаю, - повторил пьяный.
        Вот гад - ещё церемонится. Хотя он, конечно, не знает, что церемонии в нашем состоянии - самое невыносимое. Не знаешь, как себя вести лучше, как будет естественнее.
        Я сделал вид, что сплю. Лежал, как дурак, с закрытыми глазами, потом засмеялся. Бобку как всегда понесло:
        - Здравствуйте. Как поживаете. Что вы здесь делаете? Что дома не сидится? Без выдоха не пьётся? А мы вот не разделяем ваших интересов. Мы - трезвенники. Трезвость - норма жизни. Борьба за трезвость - дело жизни. Пьянству бой. Нет войне.
        Грибан вмешалась:
        - Стоп. В этом логическом ряду пропущено одно из звеньев: между "Пьянству бой" и "Нет войне" отсутствует прямая связь, эти лозунги объединены только на уровне употребляемой лексики: "бой", "война". Предлагаю промежуточный вариант "На войне пьянству бой".
        Наш пьяный не обижался. Ему было даже интересно. Он посасывал травинку, улыбался как будто снисходительно, дескать, мало вас жизнь била, а потом как сказал:
        - А вот вас двоих - в армию, а вот вам - замуж. Залежались, испортились.

        Лучше бы он этого не говорил. После его слов я почувствовал, что начинаю разлагаться. Я - падаль, пища лесных санитаров. Я ухожу в землю, но это тоже ненадолго. Сейчас всё изменится.
        Я видел, как Бобка упал на колени перед пьяным и заорал "Укажи путь истинный", а тот посылал его.
        Грибан как заезженная пластинка упорно твердила своё имя. Я думал, какая она вся плоская, как фанера, совсем ещё подросток, проведёшь по ней ладонью - получишь занозу. А Валя совсем запуталась, она не могла сосчитать количество глаз на лице у пьяного, он не подсказывал.
        Наверное, я притворялся спящим.
        Плесень. Когда вскрыли гробницу Тутанхамона, плесень на его теле расцвела. Через многие тысячи лет. Она передаётся как память, из одной головы проникает в другую и независимо от времени. У меня есть ещё с десяток подобных тайн. Я делаю из них диктанты для начальных классов. Дети напишут их и забудут, но мои "Ледяные фигурки" и "Лида Гайдук" поселятся в их головах навсегда и запомнятся как Снегурочка или Жанна Д'Арк. Смутные представления. Через тысячу лет мои диктанты, быть может, станут единственными памятниками русского языка или вообще письменности. И по ним будут учиться словесности, потом возникнут литературные традиции. По "Ледяным фигуркам" будут судить о верованиях и божествах русских славян, поклонявшихся оленям, медведям, пионерам или снеговикам с морковью вместо носа. Какой-нибудь историк напишет труды о набегах фашистов на русские земли, о том, какой это был бич для восточных славян. И не будет уже Ильи Муромца или Добрыни, будет Лида Гайдук, успевшая зарыть свой галстук до прихода врагов.

Часть вторая.
Елизавета Грибан

        Со станции Марк я вернулся вдвоём с тем пьяным, нашим лесным покровителем. Чего он только не выпил за свою жизнь, настоящий Джекиль из Конан-Дойла или, может быть, Конан-Варвара. Мы обменялись телефонами, он обещал когда-нибудь рассказать мне про чертей, а я ему про грибы.
        У себя дома я обнаружил Лизу Грибан. Как потом выяснилось, Бобка и Валя, которая нашла в своём кармане ключ от моей квартиры, привязали Лизу к стулу, а сами ушли. Я освободил Лизу. Она спала, и я тоже лёг спать. Это было необходимо.
        Утром Лиза возмущалась:
        - Я рисую джунгли для животных, которые целыми поколениями живут в неволе. Где они видели эти самые джунгли? Зачем понадобилось поселить змей в развалинах буддийских храмов, обыкновенной норы им разве недостаточно?
        Лиза работала художником в зоопарке. Раньше рисовала антиалкогольные плакаты и наглядные пособия, теперь расписывала павильоны - изображала прерии, саванны, джунгли. Оформляла террариумы. Новый директор зоопарка заявил, что зоопарк - это не только научное учреждение и тюрьма для животных, но и место отдыха горожан, к тому же питомцев зоопарка (поколениями выросших в неволе) требуется приблизить к естественной среде их обитания. Им так лучше, а посетителям тоже лучше.
        Я сказал Лизе, что животным все эти джунгли до лампочки, они не умеют разглядывать картинки. А змеям что муляжи буддийских развалин, что разбитый кувшин - лишь бы где спрятаться. Лиза не соглашалась, говорила, что погибает как художник.
        Об этом разговоре я вспомнил, когда в Москве воссоздавали Храм Христа Спасителя - ХХС. Лизе тогда поручили расписывать одну из стен: сцены деяний. В оригинальном храме они были написаны Васнецовым, по-моему, его звали Аполлинарий. Всё равно Лиза справилась, ею восхищались. Но это было потом, а пока мы с Лизой сидели у меня на кухне и вспоминали вчерашний день.
        Лиза - художник, но ещё она выступает в музыкальном ансамбле "Поморин" и пишет рассказы. Рассказы - это условно: бедная голова маленькой Лизы не выдерживает наставлений отчима, сублимированного садиста, остроумия школьного учителя физкультуры (её соседа), объяснений сокурсников, только что осознавших свою способность, и Лиза сливает накопившуюся информацию в рассказы. Каждый день. Она дошла до предельного автоматизма, и я не могу её читать.
        Кстати, Лиза утверждает, что в моих диктантах брезжит тоска по утраченному периоду самоудовлетворения с элементами мазохизма (она имеет ввиду ситуацию писания под диктовку). Я говорю ей:
        - Писать под диктовку мечтает любой профессионал, это же само вдохновение, подобие прямой связи.
        Я по привычке интригую. Во мне ещё живёт старое подростковое суеверие, что девушку можно поразить силой своего интеллекта и оригинальностью суждений. Я нравлюсь Лизе, и она сделает оригинальной любую мою фразу: "Мама мыла раму", "Бобка - собака". Поэтому я стараюсь не злоупотреблять словами и выражениями. И когда нам не о чем больше говорить, мы занимаемся иностранными языками - разучиваем диалоги.
        - My name is Lise Griban. What's your name?
        Я молчу, подыскиваю подходящую фразу в разговорнике. Скоро я напишу разговорник для общения с Валей и Бобкой. Будет очень полезная вещь. Разделы следующие: "Приветствие, прощание" и "Музыка, наркотики", в разговорнике с Валей есть ещё "Окуджава". "Окуджава" обозначает разные вещи, по ситуации. Иногда Вале достаточно сказать только одно это слово, и я пойму, что у неё происходит. Например, если на мой вопрос "Идём ли мы сегодня в кино", Валя ответит "Окуджава", это всё равно что ответ "Разумеется". Или, наоборот, "Окуджава" означает скандал в Валиной семье и невозможность остаться на ночь.
        - My name is Lise Griban. What's your name? - повторила Лиза и щёлкнула пальцами у меня перед носом. Для меня она - единственный источник сопротивления, её трудные вопросы возвращают мне чувство реальности. И я вспоминаю, что я писатель и к началу июня должен закончить приключенческую книгу для издательства "Детская литература". Сейчас - конец мая, а я даже и не начинал.
        Через час Лизе нужно в зоопарк. Она хочет целоваться и садится ко мне на колени. В такие минуты я не могу отделаться от мысли, что ей нужен молодой человек, о котором она расскажет своим подругам, и этот молодой человек - я. В качестве молодого человека я не обладаю никакими индивидуальными признаками - я - нечто вроде "a boy friend", картинки из Лизиного учебника английского.
        Мы познакомились в зоопарке. Лиза сидела в пустой клетке с табличкой "Пятипалый карликовый тушканчик" и расписывала очередную стену. Я оценил её труды, и Лиза (девушку звали Лиза) предложила мне войти и помочь разводить краски. Мы сидели на корточках в тесной клетке и со стороны, наверное, напоминали тех самых пятипалых тушканчиков. Я сказал об этом Лизе, и она засмеялась. Так становятся молодыми людьми.
        Сейчас Лиза хочет поцеловаться. Я делаю усилие, демонстрирую активность, но её у меня не больше, чем у плюшевого медведя, которого подарили моей младшей сестре на Новый год. По своим размерам этот медведь превосходил мою сестру раза в три, она лежала на нём, как кровати. Существо более инертное трудно себе представить, но сестра легко с ним обходилась, учила танцевать, кормила, делала уколы настоящим шприцем, наполненным водой из-под крана. От такого лечения медведь очень быстро сморщился и похудел. Через два года он уже валялся на антресолях вместе с бегемотом, конченым наркоманом, своим предшественником. А сестре купили слона.
        Первый раз таблетки принесла Лиза. Она сказала, что в принципе - это средство для паралитиков, но в больших дозах оно действует как галлюциноген и приводит к отсутствию координации между мышлением и речью, поэтому является незаменимым средством для всех, кто интересуется лингвистикой. Начитанная Лиза, продукт спецшколы с гуманитарным уклоном.
        Мы проглотили по несколько таблеток и потом разговаривали целую ночь. Не могу сказать, что этот разговор дополнил мои лингвистические познания. Я забывал свои ответы на вопросы Лизы, та забывала свои вопросы. Я понял: главное здесь - освоить технику забывания, и тогда можно хотя бы о чём-нибудь договориться. Или лучше распределить функции: одни удерживает в голове контекст разговора, а другой - последнюю фразу. Например: контекст "Гражданская война", последняя фраза - "Клином красным бей белых".
        Когда Лиза ушла в свой зоопарк, я написал следующий текст.

Часть третья.
Старый игуанодон пришёл умирать
на кладбище гигантских ящеров

        Так называется масляная картина Буриана, чешского живописца, академика живописи, палеонтолога. Мы с Валей посетили его выставку в Зоологическом музее университета. С нами был отец Вали, замечательный человек, ихтиолог, доктор наук, он без всякого умысла подарил мне обломок ребра ихтиозавра, который он достал из грудного кармана и подарил. Я очень ему благодарен за Валю и за ребро, но всякий раз, когда я его встречаю, мне вспоминается название картины Буриана: "Старый игуанодон пришёл умирать на кладбище гигантских ящеров".
        Может быть, потому, что у отца Вали очень большие пухлые губы, бугристая морщинистая кожа на лице и мощный кадык, на уровне шеи он как будто бы дублирует нос, такой же огромный. О чём бы я ни говорил с отцом Вали, в голове у меня неизменно вертится одна и та же фраза. Ящер с картины Буриана странным образом совпал у меня с отцом Валентины, и сколько бы интересного тот ни рассказывал мне о своей жизни, о рыбах, о Валином детстве, в голове у меня неизменно вертится одна та же фраза.
        Своего отца я не знаю. Я думал, что он погиб, когда мне не было и двух месяцев, пошёл в лес и утонул в болоте - так рассказывала мать. Я много раз просил её показать мне это болото, но она отказывалась. С тех пор я люблю сказки про водяных. О том, что отец нас бросил, мне стало известно, когда тот неожиданно объявился через десять лет. Он с конфетами и подарками подкарауливал меня у школы, назывался моим отцом и предлагал пойти в зоопарк. Я отказывался от всего и убегал, потому что мать много раз убеждала меня не связываться с посторонними мужчинами, которые могут увести куда-нибудь и там убить. Я был послушным ребёнком и очень боялся строгой матери.
        Валиного отца я побаивался. Он очень толстый и высокий, что дисциплинирует окружающих. В момент рукопожатия откуда-то сверху к тебе тянется его широкая, величиной с теннисную ракетку ладонь:
        - Добрый день, - слышится голос.
        - Здравствуйте, - я киваю головой и отвечаю себе в пупок.
        - Валя говорила, вы книгу пишете.
        - Пока собираю материал.
        - О чём будет книга?
        Валя понимает, и прерывает нашу беседу:
        - Папа, мы должны идти.
        Я только тогда в зоологическом музее разглядел, как они похожи, Валя и её отец. Как близнецы. А вот я на Валю похож как дикобраз на ежа - у обоих колючки, но ни одного общего эволюционного предка (это я вычитал в книге Валиного отца). Из экспонатов музея мне больше всего запомнились чучела сиамского кота - точно такой же кот жил у Вали дома - и крокодилового каймана - такое же чучело привёз Валин отец из поездки в Южную Америку, только второму кайману не повезло, Валин кот его совсем разодрал.
        - Где сейчас твой кайман? - спросил я как-то Валю.
        - Это уже не кайман, а какое чучело было.
        - Окуджава.
        - Не говори.
        "Старый игуанодон пришёл умирать на кладбище гигантских ящеров". Сказать об этом Валиному отцу - не поймёт и обидится. Сказать Вале, учитывая опыт нашего с ней "Окуджавы", - как знать. Валя никогда не даёт мне как следует выговориться, она ставит музыку. Старые британские группы: "The Animals" ("Животные"), "The Kinks" ("Закуски"), "The Yardbirds" ("Домашние птицы"). Особенно "Закуски". Мне у них нравится только одна песня, и я, не зная английского, понимаю в ней каждое слово, и каждый раз слышу другие слова. При первом прослушивании:
        "Никто не скажет, где ты появишься снова. Я узнаю тебя в случайном прохожем, на обложке журнала или в собственном отражении. Но ты изменишься - ко мне придёт другая".
        В другой раз: "Когда музыка закончится, ты выключишь свет. Если музыка - это всё, что у тебя осталось. Как последний вздох умирающего. Она будет в тебе. До конца".
        Я попросил Валю перевести для меня эту песню. Та усмехнулась:
        - Ты будешь разочарован. Там нет никаких откровений.
        Я настоял, Валя отбарабанила:
        - В песне поётся: "Давай, давай, прямо сейчас. Я хочу тебя. Прямо здесь. Всю ночь, весь день". Ну как, тебе всё ещё нравится?
        Я рассказал ей про старого игуанодона.

Часть четвёртая.
Пусть он посмотрит

        Через неделю я пошёл с младшим братом Бобки в кукольный театр на "Таинственного Гиппопотама". Пошёл по собственной инициативе, одному неудобно. Скажут: "Такой большой, а посещает детские спектакли". С братом Бобки я вроде сопровождающий, привёл ребёнка в театр: "пусть он посмотрит". Ребёнок мне нужен для отвода глаз: так никто не догадается, что я очень люблю "Таинственного гиппопотама" и другие утренние спектакли.
        Брат Бобки Толик, серьёзный маленький человек пяти лет, ёрзал на стуле в течение всего спектакля и бурчал под нос: "Это для малышни, а я уже большой".
        Я ему: "Смотри, какой бегемот, смотри, какой крокодил". Бобка смотрел в потолок и ждал, когда зажгут свет.
        Тем временем на сцене голубой бегемот разыскивал гиппопотама, пока не узнал, что он - одно и то же с таинственным гиппопотамом.
        - Так я и есть гиппопотам? Как здорово! - голубой бегемот запрыгал от удовольствия. Куклой управляли снизу, и голос шёл из-под куклы.
        - Да, да, ты и есть гиппопотам, - закричали все звери и пустились в пляс под аплодисменты зрителей.
        Вышли актёры-кукловоды, и Толик заинтересовался. Он спросил меня:
        - А в кого играл вон тот толстый дядя?
        - В бегемота.
        - У меня тоже есть бегемот. Пластмассовый. Я с ним купаюсь в ванне.
        Толик не поймёт, если я начну объяснять ему, зачем я хожу в театр. В прошлый раз, на "Синей птице", он заставил меня распознавать болезни, танцевавшие в царстве Ночи. Я не выдержал:
        - Неужели ты не видишь, это - паралич, это - глаукома, это - стоматит, гастрит, гайморит, геморрой, экзема и сифилис.
        Когда Толик стал балетмейстером, в перестройку, он поставил остросоциальный одноактный балет "СПИД" с проститутками и геями. Сперва они кружились в бешеном хороводе, а потом корчились в конвульсиях.
        Кукольный спектакль напомнил мне о сиамском коте: живом, как у Вали, и чучеле из зоологического музея. Таинственный гиппопотам дёргал лапкой, открывался его рот, в лучах прожектора иногда светились его пуговичные глазки. Толстый дядя под ним постоянно обнаруживал своё присутствие, хотя всеми силами пытался вернуть гиппопотама к жизни, и тот оживал ещё на несколько секунд. В голове у меня потом долго вертелись слова его последней песенки:
        - Как хорошо живётся бегемоту, - пел этот бегемот, - если он ещё и гиппопотам.
        От театра до Бобкиного дома я вёз Толика на себе и распевал песенку таинственного гиппопотама. Прохожие оборачивались:
        - Ах! Какой молодой папа и какой взрослый сын.
        Пусть смотрят, я им ничего не скажу. Толик незаменим - привлекает внимание, и я могу расслабиться. Без него я вынужден вертеть в руках брелоки, вести под руку Валю (красивая девушка) или уткнуться в книгу. Толик занят собой, отвечает на мои вопросы невпопад, время от времени я встряхиваю его, и он хватает меня за волосы - боится упасть. В подземном переходе нам попался тот самый толстяк-кукловод, игравший гиппопотама. Толик сразу узнал его:
        - Смотри, смотри, - кричал мне Толик, - дядя из театра, бегемот.
        Толстяк растерялся, поспешил скрыться, он явно чувствует себя неуютно без гиппопотама над головой. Нам с ним есть о чём поговорить, но каждый - в своей сказке, и наша встреча невозможна, как встреча Садко и Лесного царя. Впрочем, это мои личные проблемы: я знаю одну актрису из любительского театра "Мол", которая утром играла Муху-Цокотуху, а вечером Медею, играла одинаково замечательно, в начале как-то неуверенно, под конец расходилась. Актрису звали Елизавета, она ещё и актриса.

Часть пятая.
Елизавета Грибан

        Лиза часто приводит ко мне своих друзей. Они напиваются и выясняют отношения. Я сижу в это время в другой комнате и думаю, чем бы мне порадовать редакторов "Детской литературы". Слышу отдельные реплики Лизы: она скачет от одного приятеля к другому, издавая что-то невнятное:
        - А как вам? Брр! Хрр! Нет. О! В другой жизни! Да. Двадцать один.
        Один из друзей Лизы явно хочет её сегодня закадрить, он кричит ей в ухо свой паралитический бред:
        - Дом! Лес! Рубенс! Признание Америки! - далее какие-то рок-стихи, последние известия и рассказы о знакомых мужского пола.
        Я иду на кухню за ножом и с криком "Я сейчас зарежу этого урода" врываюсь к гостям. Им весело, им интересно, кого именно я собираюсь зарезать. Когда я приставил нож к горлу нового лизиного обожателя, гости оторопели. Никто из них уже не улыбался. Только Лиза знала, чем всё закончится, и процедила сквозь зубы:
        - Свинья.
        Я потрепал свою жертву по волосам, и положил нож на стол:
        - Если протрезвели, расходитесь.
        - За это морду бьют, - буркнул кто-то из лизиных обожателей.
        Гости потянулись к выходу. Лиза осталась.
        - Я не буду выяснять отношения, - сказала она, - мне надоело.
        - Мне надоело, ему надоело, им надоело, - ответил я.
        - Если тебе не нравятся мои знакомые, ты их больше никогда не увидишь.
        - Ну почему же, пусть приходят. Ты сама говорила, они талантливые. Пусть приходят, я скажу им, что я детский писатель, вот мои "Ледяные фигурки".
        Демонстративное "тьфу" в ответ и фраза "Если бы ты действительно меня ревновал". Ещё Лиза добавила:
        - Честно говоря, ты слишком много о себе воображаешь, при твоих-то диктантах.
        С Валей у нас никогда не бывает "честно говоря", уж лучше "Окуджава" и "старый игуанодон". Я парирую:
        - Честно говоря, нельзя не отметить, симптоматично что.
        Лиза включается в игру:
        - Хотелось бы возразить, невозможно отрицать.
        Мы смотрим друг на друга в упор и одновременно продолжаем произносить устойчивые штампы. Ударяемся лбами, хохочем, целуемся.
        - Ты ничем не лучше этого с "признанием Америки", - Лиза увлекает меня на диван.
        - Окуджава, - вырвалось у меня.
        - Что? - Лиза не знает этого слова.
        - Помнишь у Окуджавы, - и я процитировал совсем неподходящие строки.
        Наверное, завтра Лиза напишет очередной рассказ.

Часть шестая.
Неописуемое путешествие Бобки
верхом на летающем стуле

        В один день мне позвонили редактор из "Детской литературы" и Бобка. Первому я пообещал встретиться через три дня (я должен принести ему текст), со вторым через час, я напишу текст по его рассказам. Это несколько часов работы, если не помешает Толик.
        Итак, я сижу за столом в Бобкиной комнате, Бобка ходит туда-сюда и вспоминает свои видения:
        - Я сидел, казалось, готовил уроки. Вдруг слышу голос моей первой учительницы, которая показывается мне из батареи отопления. "Владимир, говорит она, - помоги профессору Укуси (очень странная иностранная фамилия). Профессору плохо, он умрёт, если ты не продлишь ему жизнь, слетав в Пещеру жизней".
        - Какая чушь, - возмутился я, - и ты предлагаешь мне сделать из этого сюжет?
        - Но это всё правда, я действительно помог профессору, когда опустил в лампу, где догорала его жизнь, волосок из бороды Жирного Волосача. И хорошо, что Волосач тогда не проснулся, он перебил бы все лампы, и на Земле началась бы война. А там был ещё дракон, в которого я стрелял из ножек моего стула. В Пещеру жизней я летел на летающем стуле, так посоветовала мне фея-учительница. Представь себе, в этой истории фигурировала наша Лиза, она усыпляла дракона чудесными таблетками.
        - Ну, чудесные таблетки придётся заменить чудесными конфетами, а Лизу принцессой.
        - Как хочешь, я тебе продиктую, как было, дома отредактируешь.
        Бобка раскачивался на стуле, пока не упал. Он вынул из ящика щепотку сушёных грибов и предложил их мне.

        Не знаю, что у меня, в конце концов, получилось с книгой. Я её не читал. Её прочтут в редакции. Я скажу им, что я детский писатель, автор десятка диктантов по русскому языку. Они будут шутить, я буду улыбаться. В "Неописуемом приключении" присутствуют все: и Валя, и Лиза, и Лида Гайдук, есть даже пьяный со станции Марк, все, кроме меня. Правда, я мог бы стать профессором Укуси, но он только упоминается в моей сказке. Уже известен художник, который будет её иллюстрировать, и, скорее всего, мой текст сократят до подписей к картинкам. Редакторы не оставят в нём ни одного живого места, и единственное, что я там узнаю, прочитав конечный вариант, это своё имя, а оно у меня самое распространённое.