* * *

        Неужели все лучшее - было?
        Было светло и холодно. Было ожидание, что вот-вот что-то произойдет, что-то радикальное, что изменит жизнь к лучшему, или худшему - неважно. Казалось, что именно тот человек, именно та ситуация... Еще немного, потерпи! Но люди уходили, уходили, забывая вещи: записки, окурки, фантики, пустые облатки от лекарств. Так что же было? - Были слова, нескладные и красивые, были ощущения, легкое покалывание кончиков пальцев... Слова передавали чувства. Чувства, поначалу сильные и бурные, затихали, превращаясь в воспоминания. Что и составляло прошлое.
        "Прошлое" снисходительно улыбалось и исчезало. Действие, присущее "прошлому", - исчезать и прорастать худосочными ростками в "сейчас", где и живет ощущение того, что все лучшее уже было.
        Встречи. Как бы случайные, как бы ни к чему не обязывающие, "как бы" встречи: рассвета, первого снега, первого теплого солнечного дня. "Мысли без желания. Мечты" - так называлась картина какого-то кубинского художника, репродукция с этой картины висела, пришпиленная иголкой от шприца, на стене в ее комнате. Она? - Она еще не успела состариться, как и я еще не успел повзрослеть. Мы разминулись во времени. Мы слишком многого ждали друг от друга.
        - Ненавижу мокрые чашки и мокрые пепельницы!
        И больше в ее доме мне не подавали мокрой посуды.
        Вид с балкона: болото, высоковольтная линия и, в отдалении, кладбище с полуразрушенной церковью. Много неба. Три кирпичные трубы... Однажды, проснувшись, мы увидели, что чего-то не хватает. Не хватало одной трубы. Куда же могла деться эта тридцатиметровая дура за ночь? Когда стемнело, пошли искать ее и нашли лишь руины. Правда, нарвали много цветущей черемухи, принесли ее в дом, но утром выбросили, так как решили, что голова болит именно от черемухи, а не от выпитого той же ночью коньяка.
        Я смотрел в окно и долго размешивал сахар в чае, неприятно позвякивая ложкой.
        - Интересно, а если по шоссе поедут танки, до нас дострелят?
        - Вряд ли. Зачем им стрелять по жилым домам, ведь мы не представляем стратегической цели, - я продолжал размешивать сахар.
        - Ты отвечаешь как посторонний, как будто тебя ничего не касается, сколько можно действовать мне на нервы своим позвякиванием, ты хочешь из чая сделать взбитые сливки? Воспользуйся миксером.
        Кажется, она тогда обиделась. Хотя на что обижаться? Мы действительно не представляли цель.
        И все-таки, неужели все лучшее было?
        Не знаю, лучшее или нет, но большая часть - уже в прошедшем времени.

* * *

        Мы жили долго и счастливо и умерли в один день.
        Была зима, зима была всегда, редко случались оттепели, во время которых никто не мог до нас добраться. Правда, и по снегу к нам никто не добирался.
        Наш дом, большой и неуютный, насквозь пропитался холодом, привыкнув к которому, мы уже не замечали, как стремительно замерзает вода в чашках.
        Возможно, где-то далеко происходила другая жизнь, чередовались времена года, чередовались сами эти годы - возможно... Но мы не думали об этом. Мы вообще не думали, не представляли, что может быть по-другому.
        Вокруг, на расстоянии, не поддающемся определению, растянулись леса и поля. Найти к ним ключ не удавалось, да никто его и не искал.
        Что же мы делали?
        Мы вспоминали.
        Чаще всего самые хорошие воспоминания приходили во сне. Мы научились видеть сны друг друга, что, безусловно, облегчало наше нелегкое общение.
        Среди прочих развлечений, у нас был пруд, на его поверхности можно было расчистить снег и смотреть в глубину, иногда там проплывали сонные серебристые рыбы. Раньше - правда, я не знаю, когда это было, говорят, до начала зимы, - на месте нашего пруда была усадьба какого-то средней руки помещика. Так что, если упасть лицом в снег и усиленно всматриваться в темень льда и воды, можно было увидеть очертания барского дома.
        Редко, во время оттепелей, посреди пруда мог забить фонтан воды, как будто что-то с другой стороны пыталось под большим напором прорваться сквозь толстый слой льда. Тогда с водой поднимались какие-то предметы: подсвечники, вилки... Но вскоре все опять замерзало и фонтаны превращались в фигуры, напоминавшие людей или животных.
        Частым гостем бывал ветер. Он дул не с какой-то одной стороны, а со всех сразу. Тогда мы придвигались ближе и, чтобы не замерзнуть, заматывались в толстые негнущиеся одеяла. Правда, мы научились понимать ветер. Он любил соль, и, если бросить ему щепотку, - он успокаивался, мы отодвигались друг от друга и вновь погружались в воспоминания.
        Иногда появлялось солнце - тогда все становилось хрупким и прозрачным, и главным было не шевелиться, попытаться окаменеть, желательно даже не дышать, иначе любая вещь, ощутившая прикосновение или хоть малейшее движение, - тут же рассыпалась бы на множество осколков.
        Но зато, когда были сумерки - а они были всегда, как и положено зимой, - можно было смело передвигаться по дому, брать в руки разные вещи и делать вид, что занимаешься чем-то полезным, уборкой, например.
        Чаще всего в такие моменты ты пытался что-то починить, заточить ножи, пришить вешалку к пальто.
        Я смотрел на происходящее с недоумением, но не решался тебя останавливать. Видимо, ты вспоминал, как делал это раньше, правда, когда это было, я не знал. Сколько я себя помню, столько же и тебя, была зима, и нужды точить ножи не было.
        Мы редко говорили.
        Однажды ты спросил меня:
        - А что будет дальше?
        Я растерялся и ответил вопросом на вопрос:
        - А это "дальше" - будет?
        Но тут налетел ветер, и мы плотней обычного прижались друг к другу.
        - Так продолжаться больше не может! - с несвойственной горячностью воскликнул я, бросая щепотку соли ветру.
        - Тише, тише, не так громко.
        - И вообще, мне надоело!..
        - Тише, тише, - ты закрыл мне рот ладонью.
        Я сразу же уснул.
        Во сне я скользил над полем, то поднимаясь выше, то почти касаясь снега. Потом была пустота. И, наконец, я увидел людей: одни из них сидели на корточках у костров, другие ходили с какими-то флагами. Я удивился тому, что это не было воспоминанием, я не знал их, я впервые видел это место, я присел на корточки и протянул руки навстречу неизвестному доселе чувству тепла...
        - Все, хватит! - закричал ты и отдернул обожженную ладонь. Мы жили долго и счастливо.

ГАГАРИН

        "Гагарин - красивый космонавт", - разбудил меня чей-то возглас.
        Я лежал на полу, точней, на матраце между двух тел, поэтому мне было тепло и комфортно. Вчерашний вечер представлялся набором случайных, логически не связанных кадров-вспышек. Голова не болела. Голова уже давно ни у кого не болит. Приподнявшись на локте, я стал рассматривать стену, превращенную стараниями В.В. в коллаж. Вскоре я отыскал среди лиц и тел Гагарина. "Да, действительно, красивый космонавт", - подумал я. Сердце мое дрогнуло, дыхание перехватило, на глазах выступили слезы - я всё понял. Я влюбился в Гагарина. Говорят, что когда человек влюбляется - это его вдохновляет, у него растут какие-то крылья и т. д. У меня ничего не растет, хотя, по-видимому, растет - горб. И надо же додуматься влюбиться в Гагарина! Наверняка мое чувство останется безответным. Я вглядывался в его глаза цвета апрельского неба, и мороз пробегал у меня по коже. Статистически я выяснил, что со светлоглазыми людьми мне катастрофически не везет. Другое дело - кареглазые, с ними все проще и легче, и чем черней глаза - тем лучше, надежнее, спокойнее. А здесь - холодная синева, верный признак того, что ничего хорошего не выйдет. И все-таки, несмотря на горький опыт, мое влечение к Юрию Алексеевичу лишь усилилось. Я закрыл глаза, пытаясь вновь уснуть и, может, во сне встретиться с сердечным другом. Но уснуть не получалось, кто-то зашевелился рядом, да и хозяйка уже пробудилась.
        "Каков дальнейший план действий?" - спросил я. Самое главное не суетиться. Нужно плавно входить в утро, а не вторгаться. Не надо издавать громких звуков, изображать активность, ставить чайник, ведь всем давно известно, что спешить - некуда! В.В. в очках с толстыми стеклами похож на благостную старушку, ему не хватает только спиц в руках и клубочка на коленях. И эта добрая бабушка изрекает: "А не поехать ли нам к "копейке" за витамином?" После этих слов все пришло в движение: тело, лежащее справа от меня, встрепенулось, тело слева поежилось, лица на стене отреагировали по-разному: Tom of Finland осуждающе насупил брови, Бриджит Бардо подмигнула, Марлен Дитрих посмотрела с презрением.
        - Желаю вам провалиться вместе с улицей Никольской, Первой аптекой и т. д., - весело напутствовала хозяйка, вставляя мягкие контактные линзы.
        "Копейка" ничем нас не удивила, операция прошла как всегда: буднично, без эксцессов. Ловкость иллюзиониста - и заветный флакон в обмен на купюру исчез во внутреннем кармане.
        - Куда?
        Мой компас указал на Зюйд-Вест.
        Юго-Запад: архитектура будущего: холмы, райские сады, огромное небо: правым глазом - фиолетовое, левым - зеленое.
        Хочется говорить высокопарно.
        - О, кто ты!
        - Неважно, я отправлю тебя к Гагарину-красивому-космонавту.
        - О, Златокудрый Андрогин, я желаю совокупиться с небом, небо с четырех сторон, я вижу затылком, я ощущаю себя в траве, но травы, как таковой, нет, как и нет того, чем можно ощущать, тела, точнее, оно есть, но где-то далеко. Как можно заниматься любовью без тела. Златокудрый Андрогин, муже-дева Орландо, приди в мои несуществующие объятия в этом райском саду, на острове посередине неба!..
        Он сказал: "Поехали", и взмахнул рукой.
        Теперь я ищу лазурноокого Юрия Алексеевича. Я призываю его, но не слышу ответа, а лишь перезвоны хрустальных колокольчиков среди слегка тронутой инеем хрупкой травы... И опять небо...
        Мой (моя) Орландо, мой (моя) проводник (ница), твои длинные вьющиеся волосы разлетаются от ветра, ты ласкаешь рукой свое призрачное тело, ты признаёшься, как любишь себя...
        Я тоже хочу прикоснуться к тому, что ты так любишь - твоему телу, - мы сплетаемся в объятиях, обмениваемся холодными, бесстрастными поцелуями.
        - Любишь себя? - спрашиваю я.
        - Да, - признаешься ты тихо, и мы еще сильнее любим каждый себя посредством друг друга. Я, изнемогая от любви к себе, закрываю глаза и вижу Гагарина, устремляюсь к нему и натыкаюсь на зеркальную поверхность. Гагарин, улыбаясь, медленно уходит, а я вижу себя и припадаю губами к обжигающе холодному зеркалу.
        Я открыл глаза. Какие-то кусты вокруг. Пробую пошевелиться, тело стало ватным. Мои руки в крови. Приподнимаюсь. Мягкий свет летнего пасмурного заката. Юго-Запад...
        А все-таки Гагарин - красивый космонавт.

КРАЙ

        - Только делай всё, как я сказал, никакой самодеятельности, я бы ни за что не связался с напарником, но, к сожалению, в моем деле это необходимо.
        - А может, лучше сходить к окулисту? "Знаете ли, доктор, я потерял способность видеть очевидное".
        - Знаешь, я бы сходил, но в поликлинике у нас такая очередь, все старушки пытаются что-то разглядеть в надвинувшемся тумане. А окулист - он своего рода оккультный математик: плюсует там, минусует.
        - Я бы на его месте всем черные очки выписывал и имя на карте исправлял: "Гантенбайн".
        - Злой ты, пусть потешатся на старости лет, ведь они уже определились, везет!
        Вот мы тоже идем определяться, ненавижу это слово.
        Вы определились с выбором мороженого?..
        Вы определились с музыкой?..
        Вы опре-делились, мы делились, как простейшие, нас стало так много, что определить пару-тройку миллионов ох как не помешало бы!
        - Далеко еще?
        - Нет, ну у тебя совсем нет чувства такта, откуда я знаю, далеко или нет, нужно почувствовать место - понимаешь? - проникнуться атмосферой, и, к тому же, соблюсти несколько условий: это должно быть на краю леса и какой-нибудь стройки, и немного в ложбине, чтобы не учинить пожарище, и уголок такой, чтобы понеприметней, понял?
        - Понял.
        Я устало поставил флягу с бензином, сел на траву, протянул ноги. Закат. Красиво, однако. Я открыл бутылку воды, жадно присосался. Конечно: весь день я таскал рюкзак, флягу с бензином, и еще выслушиваю в свой адрес упреки в недостаточной душевной тонкости, равнодушии и т. д. Ну да ладно, этим меня не проймешь… А может, бросить все это? Встать, оставить все эти фляги, пакеты, рюкзаки, - перестать потворствовать чужому идиотизму. Встать и уйти, и больше не возвращаться, и забыть раз и навсегда.
        Заметно темнеет, пахнет черемухой. Как чудно здесь, в тишине, встречать надвигающуюся ночь, ловить кайф от момента появления первой звезды, потом появятся другие: одни из них будут розовыми и теплыми, иные - белыми и строгими, как врачи на профессорском обходе, какие-то - синими и ласковыми, - и если особым образом посмотреть (а как - я не расскажу), то звезды свяжутся между собой тонкой нитью, и конец ее упадет ко мне на ладонь, и я услышу: "Сопричастность".
        - Эй, "Сопричастность", пока ты грезил о предстоящем перформансе, я, кажется, нашел "место".
        - Я грезил не о твоем пошлом акте урб-шаманизма.
        - Пошло, конечно, но, сам понимаешь, акция-то вынужденная. Ну, хорошо, давай размещаться. Только действуй четко по плану. Ты все помнишь?
        - Я, конечно, страдаю частичной амнезией, но не до такой же…
        - Слушай, заткнись, ты начинаешь меня раздражать, а ты мне еще нужен, пошли на мое "место", возьми пакет.
        Он похлопал себя по карманам, извлек замусоленный носовой платок, охотничьи спички, проездной билет на два вида транспорта, хотел было подобрать с земли выпавший значок "Говорит Лондон", но передумал, засуетился, рассовывая все эти личные вещи обратно по карманам, покраснел, зачем-то вытер руки о джинсы, - это был фокусник, внезапно осознавший себя клоуном, я отвернулся.
        - Эй, "Последний привет этого мира", улыбнись, повернись в полупрофиль, вот так, чуть левее, - за что тебя всегда любил - за красоту и податливость, ну, давай поцелуемся, после не будет времени, не стоит затягивать процедуру прощания.
        Мы побросали свои мешки, он притянул меня, обнял сильно, его губы коснулись сначала моих глаз, потом носа, его язык очертил контур моих губ, еще чуть-чуть - и мы повалились бы в траву и предались любовным ласкам. Но он резко отстранил меня, я чувствовал, как дрожат его сильные руки, те самые руки, в которые обычно берут себя герои в сложных ситуациях.
        - Может, не стоит, - тихо произнес я.
        Он обнял меня грубо-нежно, увлекая за собой.
        - Пошли на "место", - его голос приобрел отеческие интонации.
        Место действительно соответствовало предстоявшему акту. Настораживало какое-то подозрительное отсутствие травы, несколько черных кругов от костров, сухое безлистное дерево, хаотично вбитые в землю бетонные сваи.
        - По-моему, неплохо, - заключил он.
        - Тебе видней.
        Он стал раздеваться, бросил мне футболку.
        - Не забыл?
        - ?
        - Идиот! По этому же опознать могут, намочишь бензином и в костер. Да, чуть не забыл, иди сюда... На, возьми мой перстень, это настоящий топаз, говорят, он приносит счастье.
        Кольцо было мне велико, хотя на средний палец правой руки вроде ничего. А он уже вываливал содержимое мешков, рюкзаков: письма, рукописи, отпечатанные страницы, фотографии - среди них мелькнула моя, - тетради, карманный англо-русский словарь и прочий мусор, такой важный при жизни.
        Он окончательно разделся, взял наполненный шприц, вытащил ремень из штанов, накачал вену, примерился... Я в это время обливал его вещи и землю на метр вокруг бензином. Меня колотило. Неужели сейчас действительно это произойдет, тут же меня накрывало и другое чувство - гордыни, - именно я увижу этот последний перфоманс, именно я засвидетельствую, как закончилась эта никчемная жизнишка.
        Он сидел, облокотившись о дерево. И смотрел на меня.
        - Бензин испаряется, - скривился я в улыбке.
        - Ровно через сорок секунд, как я вмажусь, поджигай, - его голос приобрел какой-то необъяснимый, иной оттенок.
        Он ввел препарат. Мне кажется, что я поджег его чуть раньше, но надеюсь, мне будет прощена моя поспешность. Футболка повисла на его лице, вслед полетела охотничья спичка, я отбежал и наблюдал это зрелище с небольшого холма поодаль. Мгновенно вспыхнуло поваленное дерево, лишив его тело опоры, он завалился и стал мучительно корчиться, мне кажется, я слышал, как лопаются его глаза. Еще мне почудилось, что он поднял голову, обратил ее ко мне и произнес: "Край!" - "Что-что?" - подошел ближе я, но услышал лишь хруст сухожилий, а может, так хрустит что-то другое. Я не стал дожидаться, когда все это превратится в угли, тем более было уже поздно, а до метро пилить из этой глуши минут сорок.
        Господи, какое счастье, ничего не надо тащить. Я на редкость проворно вскарабкался на холм, за которым уже светились огоньки микрорайона. Бодрой походкой дошел до остановки, закурил (правда, секундный страх, а не загорюсь ли я, передернул меня - не загорелся), посмотрел в сторону оврага, из которого только что выбрался. "Край!" - с ужасом подумал я - и вставил в уши Brian Eno.
        Вскоре подошел автобус.
        Он ехал быстро, откуда-то из-за девятиэтажки выплыла луна. Я закрыл глаза и представил, как все звезды в небе связываются едва заметной нитью, а конец ее падает мне на ладонь.