Лоянский приехал на центральную автостанцию Хайфы. Они с Замшем договорились
встретиться в двенадцать и вместе поехать сменить ребят на базе в Эль-Фуран. Всю
роту по тревоге подняли в Хеврон. Лоянский, Замш, Брамс и Манки решили закосить
и вызвались добровольцами охранять палатки на базе.
– Хоть поспим нормально, – ворчал Брамс, переворачиваясь в спальном мешке на
другой бок. Вся рота с криками "Мы им покажем!" загружала снаряжение в грузовик.
- Суки… Потише они на тревогу собираться не могут, – ругался Брамс, ворочаясь на раскладушке.
– Ничего, – успокаивал Брамса Манки, – вот сейчас они уедут, а мы поспим. Правда, Лоянский? Лоянский молчал, он свернулся калачиком в спальном мешке, и только нос его торчал наружу. За палаткой выл ветер севера,
как капризный ребенок. Ветер бушевал, сбивая колья американской палатки.
– Котик, ты чего молчишь? – ласково обратился Замш к Лоянскому. У Лоянского мурашки пробежали по коже. Хоть Замш
и назвал его армейской кликухой, но Лоянский подумал: живодер. – Манки, дай пару затяжек
сделать, – увидев красную искорку в темноте, попросил Брамс.
– Брамс, последняя, у меня больше нету, – начал Манки. – Ну хватит плакаться, как баба, – перебил его Брамс, – у меня в сумке
целый блок. Просто сейчас неохота его доставать – холодно. – Тот, кто не плачется, тот
не морской пехотинец, – промычал из спального мешка Лоянский. – Кот проснулся, мяу-мяу, – захрюкал Брамс. Вся рота с песнями погрузилась в автобус и уехала. Утром командир отделения очкарик Моше
по кличке "Маньяк" дал всей четверке чистить бельгийские пулеметы. – "Вот и отоспались," – подумал Лоянский. Днем к ним прибежал Моше-Маньяк.
– Всю роту из Хеврона отпустили домой на шабат. Капитан дал добро, что двое из вас
тоже выйдут на этот шабат домой. Ну, кто хочет?.. Лоянский и Замш согласились. – Но вы обязаны приехать и поменять Брамса и Манки на праздники, это приказ. Чтоб вы не забыли, когда праздники, я вам напоминаю: в воскресенье сразу после шабата. А то потом скажете: "Командир, у нас не было календаря, и мы не
посмотрели и поэтому не знали, когда менять своих друзей".
– Такого мы не скажем, – зло пробурчал Лоянский.
– Нет, не скажем, – подтвердил Замш.
– И не опаздывайте. Чтоб ваши товарищи тоже
смогли вовремя добраться домой, – кричал им вдогонку Моше. Лоянский и Замш
тормознули кибуцника, и он подвез их прямо до Хайфы. – Замш, смотри в воскресенье
не опаздывай, – кричал ему Лоянский, залезая в автобус. – Я не
могу, – мямлил Замш, – я живу в Араде. – В воскресенье в двенадцать
тут, – кричал Лоянский, высунув голову в окно автобуса. – Но я живу в Араде на юге, я не смогу. – Замш, сделай усилие,
постарайся.
– Все будет хорошо, – успокоил Лоянского Замш.
Лоянский посмотрел на часы.
– Блин, только десять, – грустно вздохнул он. Присев на скамейке у автобусной остановки на Кирьят-Шмону, Лоянский задумался, что ему делать дальше. Праздники в Израиле Лоянский не любил. Во время праздников весь город вымирал, как после погромов, было пусто и одиноко. "То ли дело в Союзе, – подумал Лоянский, – флаги, автобусы, карусели, народ живет" – сейчас что-то вроде ностальгии скрутило ему сердце. Лоянский оставил свою большую зеленую сумку на скамейке и решил прогуляться по станции. На одной из витрин маленького магазинчика лежал порножурнал. С обложки
на солдатика смотрели сиськастые смазливые красотки с многообещающим взглядом.
– Эх, – горько вздохнул Лоянский, вынимая кошелек из кармана и внимательно проверяя, сколько там денег.
– Да, солдатик? – ласково улыбнулась Лоянскому продавщица.
– Вот этот журнал – указал пальцем Лоянский.
– Тридцать шекелей, сладкий, – сказала продавщица.
Крепко зажав журнал подмышкой, Лоянский проходил мимо лавочек с вкусно пахнущей едой. Каждый из продавцов ловил голодный взгляд солдата, зазывая его к своему ларьку. Лоянского привлек запах шаурмы. Сочное мясо, жарящееся на вертеле и изрыгающее
сочную слюну. От такого вида Лоянский сам пустил слюну. – Эй, солдат,
для военных у нас скидки, – крикнул продавец шаурмы. – Сколько? – заглатывая голодный ком, спросил Лоянский. – Пятнадцать шекелей, дорогой, только для солдат. Руки продавца быстро резали питу, наполняя ее салатами и стружками мяса. Лоянский со вздохом раскрыл опустевший кошелек. Вытаскивая скомканные бумажки,
он проклинал Замша за вынужденную трату денег. Стряхивая с зеленой формы крошки хлеба и
обрывки мяса, Лоянский направился к желтому телефону-автомату. "Последний раз его жду", – прошипел Лоянский, вклинившись глазами в набегающую на него толпу. Толпа неслась, Лоянский вырывал из нее взглядом лица, фигуры, позы, ноги. Да, ноги. Сейчас он проводил молодую бабу с туго налитыми сочными ляжками, растущими прямо из ее коротких шорт. Две русские
девки нагло разглядывали его фигуру, подпирающую телефон. – Ну, чего надо? – состроил грозную рожу Лоянский. Девки прыснули от смеха прямо ему в лицо, развернулись и медленно уплыли в толпе. Развалившись на скамейке автобусной остановки, Лоянский развернул журнал. Подул ветерок. Лоянский поднял голову, и сердце его запело: ёк-ёк-ёк. Она была вся такая воздушная, ветер играл ее длинными волосами, то открывая, а то пряча нежное лицо от чужого взгляда. Ей также было интересно
узнать, что же там рассматривает солдат Лоянский?
– Девушка, интересные я картинки смотрю? – задал вопрос Лоянский, быстро сворачивая журнал в трубку и пряча в тесный карман армейских брюк.
Девушка смутилась, криво улыбнулась и покраснела. – А как тебя зовут?..
– Я – Лоянский, мое армейское прозвище Кот.
– Почему кот? – спросила девушка. – Посмотри, разве я не похож? -
Лоянский завертел головой во все стороны. – Да, похож, а
меня зовут Марина, – сказала девушка. – И куда мы
едем, Марина? – спросил ее Лоянский. – В
Кирьят-Шмона, я живу там в интернате. – О, так
нам по дороге, – соврал Лоянский. Тут он понял, что больше ему сказать нечего.
Мимо пробежала женщина, продающая букеты цветов. – Ты хочешь идти
в армию? – спросил ее Лоянский. Марина рукой поправила волосы. – Нет, не хочу, и ребята
из моего класса тоже не хотят. – А я служу в боевых частях, в морской пехоте, – Лоянский с гордостью
выпятил грудь и коснулся фиолетового берета. – Солдатик, купи для своей девушки
букет, – пропела продавщица скрипучим голосом. Марина потупила взгляд, ветер играл ее волосами, она ловила их, отбирая у ветра. Лоянский поглядел на Марину, на продавщицу цветов. "У меня совсем нет денег", – у него защемило сердце. – Сколько?.. – Вот возьми
букет роз, всего десять шекелей.
"Последние," – посмотрел в свой кошелек Лоянский. Он гордо, почти торжественно вручил цветы Марине, она окунула в них свое лицо. Резкий звук тормозов разорвал тишину, подъехал автобус, из него посыпались
люди. Марина поднялась с цветами.
– Ты куда? – спросил ее Лоянский.
– Приехал мой друг, – сказала Марина, указывая
на парня, вышедшего из автобуса. Мир Лоянского застыл, он видел только волосы, играющие
на ветру, и букет роз. – Это цветы для меня, – громко заржал парень. Марина сквозь розы бросила
взгляд на Лоянского и ушла. Лоянский развернулся – перед ним стоял Замш. – Замш, сука, из-за тебя я все деньги просрал. – Я не виноват, – сказал Замш,
– я живу в Араде. – Это ты будешь рассказывать не мне, а тем, кого мы меняем.
Ночью Лоянский и Замш поднялись охранять бункер. Ветер сбивал их с ног. – Замш, давай спрячемся в палатку
возле бункера, – предложил Лоянский. – А если нас офицер поймает, мы с тобой останемся
тут сторожить до следующих праздников. – Замш, спокойно! – Лоянский вошел в палатку первым, за ним Замш. Они уселись
на ящики с минометными снарядами. Лоянский достал журнал и, подсвечивая фонариком, начал разглядывать глянцевых девиц.
– Эх, Замш, если бы ты знал, какую девушку я сегодня встретил… – Лоянский вздохнул.
– Ну почему с другим?
Замш молчал.
– Замш, ты меня слышишь? – Лоянский посветил фонариком в лицо
Замша. Замш спал.
КРАСНАЯ ЗМЕЯ
В автобусе было жарко. Люди уплывали от жары в сон: кто-то дремал, прислонившись к горячему окну, а кто-то свесил голову на грудь, тихо сопя и пуская слюни, и, лишь когда водитель автобуса резко тормозил на поворотах тесных иерусалимских улочек, все заснувшие в этом красном аквариуме вздрагивали и просыпались, чтобы через мгновение опять заснуть.
Красная змея – а именно так выглядел снаружи этот длинный автобус, выкрашенный в красный цвет и торжественно извивающийся в иерусалимском лабиринте, – с шипением и визгом застыла на остановке шук Махане Егуда, что в
переводе означает "рынок лагеря Егуды".
Из этого лагеря, насквозь провонявшего гнилыми фруктами и овощами, слышатся громкие крики еврейских и арабских торговцев. Они кричат и с вожделением смотрят на красивых женщин с тяжелыми сумками и на ещё более красивых женщин, тех, что, не будучи пока нагруженными, как бабочки, порхают между прилавками. Зазывая тех и других, они без устали восторгаются своим товаром. "Какие сладкие дыни!" – кричит торговец, глядя на колыхающиеся груди покупательницы. "Арбузы, самые большие арбузы, самые лучшие арбузы!" – кричит его сосед, не сводя масляных глазок с пробегающей мимо крашеной блондинки. Женщины исчезают в проулках, небольших грязноватых
улицах, в которые перетекает рынок.
…Новые пассажиры атаковали автобус, как отряд муравьев, напавший на гусеницу. Груженные с двух сторон сумками люди протискивались в автобус и лихорадочно вертели головами в поисках свободного места. То и дело звучало зычное слово "рэга", означающее "подожди". Одетый в ярко-синюю рубаху водитель автобуса, уставший от жары и серпантина иерусалимских дорог, смотрел на всё инфантильно и равнодушно.
"Водитель, включи мазган!" – едва усевшись, заорали с разных концов автобуса пассажиры. "Жарко, нечем дышать! - приводили они свои доводы. – Что за наглость!" Не говоря ни слова, водитель включил мазган (в переводе с иврита – кондиционер) и автобус медленно
тронулся в путь. На некоторое время в автобусе
воцарилась относительная тишина.
– Изя! – прорезал шум кондиционера
громкий старческий голос. Начавшие дремать пассажиры вздрогнули. Голос был направлен к бодрому одетому во все белое старичку, который стоял посреди салона и одной рукой крепко сжимал сумку, а второй цепко
держался за поручни.
– Изя, – заверещала старуха с ярко накрашенными губами, – иди сюда, тут есть свободное место.
Бодрый старичок сел рядом с ней.
– Изя, ты меня вспомнил? – пронзительно спросила старуха. Старик напряг морщины на своем лице, стараясь что-то припомнить. Наконец он
выдавил из себя:
– Нет.
В эту минуту автобус затормозил.
– А я тебя помню, – продолжала старуха, – ты жил в гостинице вместе со
второй твоей женой.
– Ну, извини, – хмыкнул дед. Он извинялся перед нею, наверное, за то, что не приметил ее и не взял
себе в жёны.
– А ты помнишь Сару? – спросила его старуха.
– Ну… – неопределенно промычал дед.
– Сара сейчас в доме престарелых, а Фира с детьми и внуками
уехала в Канаду.
– Ну… – лицо старика, похожее на необтесанное полено, не
выражало никаких эмоций.
– Изя, сколько вам лет? – старуха со сморщенным накрашенным лицом, похожим на печеное яблоко, не унималась. – Изя, тебе больше восьмидесяти? Старику явно не хотелось отвечать на этот вопрос, он завертел головой по сторонам, но старуха
назойливо переспросила.
– Да, чуть больше восьмидесяти, – признался дед.
– Я вас моложе, – растянулось в улыбке яркое личико старухи.
Разговор как-то сам собой прекратился, они сидели молча, старик и старуха, и каждый из них тупо
смотрел перед собой.
– Изя, а у меня есть два сына – один в Америке, другой в Германии, я к ним обоим
ездила в гости.
– Ну, даешь! – гоготнул дед, удивляясь, наверное, прыткости своей соседки.
– А в Израиле я одна, – сказала старуха.
Автобус плавно притормозил у остановки и с шипением открыл двери.
– Ну, будь здорова, – сказал дед, быстро встал и ринулся к дверям.
Заснувшие пассажиры на минуту проснулись, чтобы посмотреть, не проехали ли
они свою остановку.
Неугомонная старуха, увидев в окне дом престарелых, обратилась к сидевшей через проход
от нее израильтянке:
– Хостель?
Израильтянка с растрепанными волосами красного цвета с ненавистью взглянула на спрашивающую, потом, чуть подумав и решив сделать одолжение, промычала: "Кен" – "да".
Старуха не успокоилась и переключила свое внимание на только что проснувшегося мужика:
– Русит, ты русит?
– Чего она от меня хочет? – спросил помятый мужик на иврите красноволосую израильтянку.
– Не обращай внимания на эту ненормальную, ей просто хочется с кем-то потрепаться. Сначала она донимала деда, потом меня, а теперь тебя. Сделай вид, что ничего не слышишь.
Автобус, петляя по улочкам, приближался к своей конечной остановке. Старуха с ярко накрашенными губами, так ни с кем толком и не поговорившая, молча смотрела в окно.
