Дородные женщины лет по 45 на берегу реки: лето солнце зелень птицы. Ню. Они перебирают белые полотнища, как будто прачки, однако никакой целесообразности в их действиях не просматривается, они, надо полагать, отдыхают, и уж никак это не прачки, а скорее смотрительницы музеев, искусствоведши, преподавательницы, очень уж их тела интеллектуализованны, то есть белы и неприбраны. Не в смысле неухожены, это-то как раз есть, а — бесформенны, не оформлены постоянной мышечной нагрузкой, пухлые запястья и все такое.

        КТО-ТО ЧУЖОЙ В КАДРЕ — НО ОН ЛУЧШЕ ВСЕХ.
        Это сказать легко, но как изобразить? Понуро бредущий между камерой и вышеописанным планом (а потому не в фокусе) грязно-серый силуэт? Он явно не из съемочной команды, и не из фильма. Он из жизни, из натуры, из того места где снимался эпизод, который, кстати сказать, не более относится к фильму, чем этот чужак. И оператор ошеломленно поворачивается за ним, забывая про картинку, но резкость не наводит. А тот идет себе, не оглядываясь на возмущенные крики команды. Лишь рукой (кистью) махнул чуть, и то, наверное, о своем.

        Грязная стена, на фоне которой две рядом лежащие длинные-предлинные (во весь широкий экран) то ли балки, то ли рельсы. С разных сторон появляются двое рабочих (профили, пожалуйста, повыразительней, но без пазолини) и одновременно начинают поднимать каждый свою балку за один конец. Поднимают, насколько хватает роста и поднятых рук, образуя некое подобие открытого конверта (пусть на стене потек треугольный будет для полноты картины, но лишь намеком).

        Мешать зрению и слуху. Люди, невнятно говорящие, смазанное изображение... Камере все время что-то мешает: перед ней захлопывается дверь, и следующие кадры уже через окно из дома напротив. Затем кто-то внутри недовольно задергивет шторы... Герой идет по улице, оператор — по другой стороне. Между ними машины, оборачивающиеся прохожие... Или очень громкий телевизор, заглушающий ключевую фразу. Действие все время происходит на заднем плане. Продирается.

        Монологи друзей/подруг, реплики всяких мелких персонажей. За Сгн все время делают выбор, он состоит из других людей. Естественно, каменное лицо, но какая-нибудь инфернально-романтическая улыбка в экстремальных ситуациях. Причем не надо, как в Голливуде, объяснять, кто его научил улыбаться.

        Лучше вот это:
        Детство: ему дают нож, и он доверчиво ощупывает его, режет руки в кровь. Дают, понятное дело, не со зла. И вовсе не обязательно, чтобы зритель изначально понял, чем главный герой отличается от статистической нормы. Это должно прочитываться ТОЛЬКО по Фрейду: детские потрясения, фаллические символы и т.п.

        Клипчик: собака/кошка/свинья/козел в роли поводыря... То одна животина, то другая. Это так, не очень к месту, ибо на знакомой территории сгн ориентируются свободно. SOMEWHERE IN THE MIDDLE.

        Сгн — скульптор. Перед сеансом в фойе выставлены скульптуры для ощупывания. Совсем не обязательно, чтобы они были абстрактные. Даже скорее наоборот, они должны явно отсылать к тем формам, которыми принято любоваться. Несомненно, должно быть человеческое тело, всякого разного пола и возраста. Но выглядеть должно не реалистично. О, если бы я мог представить, как, по ощущению (осязанию), потом вслепую можно вылепить нечто, что сохраняло бы это ощущение. Не одна лишь топология, изоморфизм. Ибо Сгн ВИДИТ не только форму, но и фактуру, и тепло, и вибрацию (пульс, дыхание, тонус, дрожь модели от прикосновения: брезгливую, трусливую, вожделеющую)... Все только пальцами. И пытается передать в материале. Материал — опять же проблема: наверное, не глина и не гипс, и уж тем более не бронза или мрамор, а какой-нибудь пластик-пластилин, совершенно безумного цвета (оранжевого для начала, или малинового). Света мало, полумрак, ровно столько, чтобы не споткнуться и не налететь на произведение или соседа. И лишь изредка при вспышках фотокамер (!) виден неестественный цвет материала, чужой, технологически обусловленный, неизбежный потому, отвлекающий профанов и неофитов. При входе пояснение, но сказано, что закрывать глаза не обязательно.
        Вообще, наверное, любая скульптура предназначена для осязания не меньше, чем для глаз, и это надо как-то артикулировать, чтобы и здесь прочитывалась нетрадиционность только скульптуры, но не ее автора. И вообще, фильм должен называться по-другому. Например, Боря. И пустить такой сквозной сюжет про автомеханика или дворника Борю, который чего-то в себе умствует, и оттого чудик, но никак не удается понять, что у него внутри. Да и нет такой задачи, просто городская этнография, может быть отчасти документалистика. Но живет и оказывается он все время там (но не обязательно тогда, и даже лучше — перед или после), где камера и главные герои. И все равно никак до конца фильма их пути не пересекаются, они не видят друг друга, настолько разнятся их представления о мире. Вплоть до того, что Боря с корзинкой грибов идет по обочине шоссе (это в конце), обходит иномарку с орущим младенцем и даже головы не поднимает. Или ну ее, всю эту идеологию...

        Любит Сгн тоже осязаючи, по крайней мере тот, коего мы пытаемся тут изобразить.

        Сгн — образованный молодой человек. Звать его могут по-всякому, но только чтоб не очень экзотично. Остановимся пока на этой медицинсковатой аббревиатуре — Сгн. Как мы условились, скульптор. Но не простой, например, ваяет публично, перфомансы такие. И пользуются эти акции успехом, ибо (1) человек известный, (2) слепой, (3) не просто слепой, а Сгн. А продюсеры, конечно, руки греть хотят. Но это не сразу. Сначала надо показать его жизнь, быт, обиход. Историю. Вполне самостоятельный человек, если один. Коммуникация, естественно, затруднена. Пусть себе гуляет в темных очках с повязкой на рукаве и тросточкой по солнечным улицам и РАЗГЛЯДЫВАЕТ витрины. В кармане газета, желательно, FINANCIAL TIMES, на розовой бумаге. Тут неплохо бы пустить COMMUNICATION BREAKDOWN Led Zeppelin. Но при этом не делать отсыла такого явного к 70-м гг. То есть можно бы что и посовременнее, точнее, повневременнее, на ту же тему. Я просто не знаю, что бы могло так четко отослать. Да, посовременнее не надо, ибо все-таки вдруг лет через дцать кто-то прочтет, и чтобы не завязываться на конкретный менталитет. А если все-таки Лед Зеплин, то засэмплированный, например, с шумом грузовика (там, в конце, будет грузовик). Потом сгн пусть сидит на бережку (на крутом) и СМОТРИТ вдаль.
        Нет, не так. Пусть все будет по-голливудски голимо.
        Сидит мальчик в песочнице. Лучше на берегу песочном моря. И лепит куличи, не формочкой, а цепкими уже пальчиками. А волны набегают, и подтачивают, и разрушают. Ему безразлично: он СЛЕПИЛ и бросил, начинает новый, а уж потом волны. Солнце СЛЕПИТ, но не его.

        Боря гладит рубашку, умывается, не поднимая головы к зеркалу.
        Курсистка просыпается, открывает глаза.
        Продюсер спит спиной к зрителю.
        Охранник курит в машине.
        Учитель в городе Сиднее бредет по пустынной сумеречной набережной, где одни лишь дворники поливают тротуар, да изредка пронесется какая лихая подгулявшая компания в кабриолете с музыкой и девками.

        Далее. Молодой вполне уже человек чего-то более осмысленное ваяет. Слово ВАЯЕТ я употребляю совсем в другом смысле, нежели. По большому счету все-таки лепит. И вот, как отмечено выше, надо придумать, из чего: не из глины, не из пластилина... Из вот этого вот, чем вместо гипса (кстати, почему я так с разгону исключил ранее гипс? очень здорово получаются всякие модЕрновые формы) теперь снимают слепки с зубов стоматологи. И рядом пусть будет учитель, вполне себе не библейский, но с искрой в глазах. Вряд ли с бородой, но что-то старомодное: пенсне (при модной прическе)? карандаш (стек) за ухом? косичка при седых волосах (нет, это вульгарно)? часы на цепочке в жилете со звоном? Руки конечно холеные, но скульптурные. Не скульпторчьи, а — скульптурные: площадки, ровные ногти, сосуды: лепи — не хочу. Поправляет молча огрехи, но любя (не столько изваиваемое, сколько ученика). ПОЖАЛУЙСТА, БЕЗ ПЕРЕЖИМОВ. Это я к тому, что все же БЫВАЮТ такие учителя (собственно, настоящие) которые бы и не прочь, но искусство важнее для них. То есть с посредственным учеником и МОЖНО, и даже иногда НУЖНО, хоть на что-то годен, или - может хоть так проймет, а вот талант растущий — и хочется, да боязно погубить, отвлечь на плотское. Что бы там ни говорил Сент-Бев, искусство не связано с плотью столь vulgarно. Сначала вино, потом кимоно. Не Леонардо со своим SALAI, а Дюрер с воображаемым идеальным учеником. Испарина на лбу, насупленные брови (что неправда), высунутый кончик языка, это обязательно.
        (И почему бы этому учителю потом не возникнуть во FLASH-BACK'е? Посмотрим, лишь бы не слишком обмануть (или предугадать) зрительские ожидания.)
        Как они общаются!
        За кадром остается вся предыстория: как познакомились, как учитель не знает языка, как они учатся понимать друг друга. Только процесс создания образа из этой "глины". Учитель ведет руку ученика (Сгн) по материалу, другую ведет по модели, будь то это ню-натурщица, натурщик, или за неимением денег собственное тело учителя. Или Сгн. Поэтому оба последних должны быть как минимум не безобразны. Красивости особой не требуется, она даже нежелательна, а вот выразительность, опять же скульптурность — без этого нельзя. Ну и вазы, особенно греческие, особенно с рельефом (не с рельефом, а просто роспись, такая объемная на ощупь, знаете?), и Сгн чувствует, ибо осязание у него впятеро. Даже может быть, когда особенно здорово получается, они вместе мычат какую мелодию, ведь Сгн чувствует вибрацию голоса (ногами? лицом?). Даже если против правды, у нас пусть чувствует. Фильм все-таки художественный, условный, не НАТУРАЛистичный.
        Тут возникает вопрос о музыке. Точнее, он уже упоминался, но пояснить только теперь случилось. Что бы такое из известных аналогов могло подойти? Вряд ли классика. Наверное, что-нибудь старокомпьютерное, минималистское, с четким ритмом, в меру отрешенное, печальное, если необходимо. Или амбиент приджазованный, как-то так.
        Вот о продюсерах начинается.
        Встреча с Продюсером (Николай Павлович? Роман Григорьевич?), где-нибудь в кафе-бистро, люди шуршат вокруг, солнце, шум. Камера, понятное дело, на другой стороне улицы, или за спиной бармена. Сгн и Продюсер сидят и как-то общаются. Например, молодая курсистка-переводчица. Говорит, понятное дело, только П, но из-за шума-гама мало что удается разобрать. А человек он состоятельный, и потому боится, и потому охрана. Один всего лишь охранник, но до жути красивый. Не качок, но Дорифор, чуть постарше. Ну или даже, в духе времени, такое эстетствующее существо с растительными формами. Какой из него охранник — неведомо, но все атрибуты: очки темные, шпионские, жует GUM, стоит как статуя, лишь изредка медленно головой по сторонам. Может, каратист какой, или чемпион по снайперской стрельбе. Тоже молчит, ибо по должности положено. Взглядывает среди прочего и на Сгн. И тот нравится ему! И все больше и больше нравится, и встреча может быть не одна. И сказать при патроне не может.
        И в перерыве между встречами (пусть их всего две, до того как) происходит история Бори. Но совершенно невнятная, по большей части для метража и критиков, отмечающих непроработанность бориной линии. Как он слоняется по улицам, женщине в метро что-то нудно объясняет, а что — не слышно, как он ест, пьет, и наконец напивается, казалось бы, в весьма приличном, но к несчастью не очень дорогом месте (в том самом бистро)... При окончательном монтаже Боря может просто выпасть из фильма. Тогда снова надо придумывать название. Лучше все-таки проработать Борю. Встреч в бистро должно быть четыре. И между ними соответственно три эпизода с Борей. При этом встречи весьма непритязательны, и даже почти одинаковы, кратки, и смазаны, и зритель начинает думать, что в Боре-то весь и бикоз, тем более что название, тем более, что с Борей события по нарастающей. Что же это за события?
        Эпизод второй. В борином телевизоре — восторженный старик, жестикулируя, говорит о современном искусстве и его этике. Между камерой и телевизором ходит, тяжело вздыхая, Боря, и занимается хозяйством. Поливает в полумраке цветы, пылесосит ковер. Он не старый, не опустившийся, красивый даже, как все в этом фильме. Говорит по телефону с клиентом по поводу автомеханики. В телевизоре — открытие выставки: ленточку перерезает продюсер, рядом — охранник, поодаль — учитель и восторженный старик, рука об руку, похожи как братья. Боря звонит по телефону подружке, бывшей клиентке, журналистке, вольво, так себе состояние, пробег 30.000:
        - ну как там наш?
        - бегает, бегает, вашими, Боря, молитвами, сегодня в пробку попала, опоздала на вернисаж, пинки от начальства, жизни никакой
        - развеемся?
        - ну?
        - тут картину привезли...
        Далее галерея, из частных, зал одной картины, все толпятся, клубятся, как на джоконде, дым, гам, курсистка промелькнула, все поплыло, и вот уже не картина, а экран кинотеатра, и там тоже какая-то муть, придется отдельно снять, но не напрягаясь особо, а то вторая вставная линия получится, и ну его. Сидит Боря с подругой (кто бы одел их стильно, дорого и неброско?), жуют попкорн и в ус не дуют. А все днем: слыхано ли, выставки днем, днем в кино ходить вместо работать. Да, вот так, и никак иначе. Потому что к трем часам пополудни их развлечения должны протекать уже в любимом борином бистро, где они едят, пьют, журналистка по причине (все-таки!) работы, убегает, и при этом какую-то гадость боре говорит. Не то что бы гадость, шпилька такая, но много ли бориной ранимой душе надо? Боря напивается, начинает отламывать от тонкого изящного стакана ломтики, но человек известный, нужный, и потому тихо официант и бармен выводят его под белы руки (красны пальцы), дабы усадить в услужливое такси, и денег водителю дают, и тот тоже Борю знает и не преминет воспользоваться его специальностью. А на входе-выходе сталкиваются оне с продюсером, сгн и братией. Обе команды друг друга НЕ ВИДЯТ, я не устаю подчеркивать, а то, что вежливо др. др. дорогу уступают, так это рефлекс.
        Последующая сцена в бистро концентрируется уже больше на паре сгн — охранник, но все равно проходная, и ейный психологизм и изюминка целиком отдаются на откуп режиссеру, с тем лишь условием, что сцена, я повторяю, дежурная, проходная, призванная только возбудить любопытство публики: а где там столь полюбившийся нам главный якобы герой Боря? Хотим еще немного Бори! И не советую эту публику раздражать. Бистро оно на то и BISTRO, что все происходит скоро.
        Эпизод третий. Боря после работы дома, устал. Я бы написал — злой, но мы договорились, что чудик, поэт в себе, а потому — растерян, потерян: девушка — вот она зла, так Боря чувствует, работа не в кайф, а в деньги. Что делать? Полить цветы (это кактусы, мхи и грибы), почесать кошку, а вот уже и полная корзинка шерсти, можно маме теплые носки связать. Девушка звонит, отвлекает. Почему, собственно, журналистка? Какая такая журналистка будет трахаться (это тоже сейчас будет) с автослесарем из-за одного того лишь, что он нетипичен? Грош цена такой журналистке. Непрофессионально. Пусть она будет... Пусть будет она... Пусть даже и парикмахерша. А что? Закончила некий не слишком престижный (даже и по журналистике если диплом, но — в полиграфическом, или институте культуры...) вуз, друзья-подружки крутились-крутились, и окрутели, чем она хуже. С детства шила-вышивала-вязала (собачек (кошек?) элитных), всю семью стригла на зависть соседям и их (и-их!) сослуживцам. Опять же вышибала из какого-то кабака (по соседству, надо полагать, с любимым нашим бистро) соблазнил, девственности лишил, денег дал, всему научил, в большую жизнь по окончании (вуза) отправил-поспособствовал. И слывет она отменной мастерицей, к тому ж (в особенности среди подружек-коллег) образованной, а потому и клиенты из новых богатых из бывших интеллигентов, а потому же может себе позволить чудить, и чудика-автослесаря привечает, и полюбить бы рада, сколько ж можно одной на PARTY появляться, родители опять же намекают на внуков. Но не тот в нем полет, нет тех эполет, а годы идут, и она ему шпильку-то как раз про то. Оскорбила, в сердце ранила, и по прошествии дней поняла, и вот звонит, и вот не знает как.
        А ему что, он находит успокоение в вырезывании идолов давно забытых, а точнее, им самим придуманных культур идолов, странных, таких же как и он (художник-модель-автопортрет-леонардо-джоконда и т.д.), и остыл, ну не поняла, ее взбалмошные проблемы, хотя... Ведь какова была, умна, понимала что-то во мне, не только как домашнего автослесаря. И секс какой? На что мне секс, думал я, а тут... Вот идол получается какой-то не такой. И сам нагой и хвост трубой... Зачем мне все это? Или есть у меня амбиции? Я ли не ушел от суеты? Я ли не читал и не чтил учителей? Звонят однако...
        Ну и они встречаются, как ни странно, в метро. И сквозь гул и шум говорят, но мы-то, как условились, видим в основном жесты. Этакая "Кармен" Сауры по экспрессии. Опять же музыка: ну какой тут амбиент покатит, при накале страстей? Впрочем, милый, если бы ты сумел под амбиент выстроить испанский танец, я был бы не просто тебе благодарен, а безмерно счастлив за твои призы за один лишь этот, второстепенный, в сущности, эпизод. И тебе придется сделать его так, а не иначе, потому что в противном случае борина линия все-таки подвисает, и лучше бы ее выкинуть, ибо дальше продолжается уже главная (дело к развязке) линия сгн. И оне едут, к Боре домой, продолжая выяснять отношения, и она возбуждается, и целует его (единственный, надо полагать, поцелуй во всем фильме) и на подходе к дому чуть ли не трахаются. И далее оператор снимает из окна соседнего дома, но мы помним, что занавески задергиваются, и последующее нам не известно. Прощай, Боря, до конца фильма, ибо там ты должен-таки появиться, если всю твою линию не выкинут, как разжижающую и без того не слишком бодрый фильм.
        Опять утро.
        Сгн спит. Звонит будильник, он ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА. Утренний туалет. Как Боря, опустив голову. Магнитофончик, телевизор. Все как у людей, кроме зеркал: их нет. Обязателен кофе в турочке, гимнастика по желанию. Красив, куда деваться, но не обязательно (см. выше). Может просто голый походить по квартире. И почти сразу одеваться. Не требуется походить на фотографии Мепплthорпа. Буднично все должно быть, буднично и обыкновенно. Пусть и гений по задумке, но в обыденности прост, как все мы, авторы. И не будем поэтому делать из него запредельное, по отношению к нам, существо. А вообще изысканно. Столики журнальные с ножками из слоновой кости, картины на стенах пастозные, A LA Ван Гог или Гюстав Моро (что менее, но за неимением). Прочая разная утварь изысканная никчемная (см. Гюисмансово Наоборот). Ходит по квартирке, танцует даже слегка, перед окном, а утро раннее, ну очень по-летнему раннее, ибо должно быть темно, и без зеркал в доме, где еще оператору словить отражение... Значит, никак не Спб, а мСКВ, чтобы далеко не ходить и не ездить.
        Продюсер спит спиной к зрителю. Правая рука заброшена за спину, и тускло светится печатка, из красного (585, как они любят) золота.
        Курсистка варит кофе.
        Охранник курит в машине. Музыка играет. Он снимает очки, ибо кошка (собака) (парикмахершина) бежит, угорелая, через переулок.
        Учитель принимает странных гостей: вы чье, бычье? Тем не менее принимает, и чаем поит, и разговаривает по-ихнему. Но мы особо не слышим (см. выше). Статую, говорит, ваяю, Петра второго. Плотим, плотим, соглашаются. Впрочем, учитель тут лишний, лишен всякой нагрузки. Но раз уж договорились о FLASH-BACK'ах, то пусть молча чаем поит бычье.

        Во время последней встречи нетерпение охранника растет, атмосфера накаляется, курсистка нервничает, продюсер потирает руки, бармен наливает оператору. И вот наконец охранник ведет сгн в туалет, руки помыть, ибо тот уронил по неловкости на себя кофе, что, конечно, странно, при его-то чувстве пространства, и кажется даже, что сделал он это намеренно, в угоду сюжету. Тогда, значит, двое охранников. Второй пусть будет типа шона коннери, но без признаков интеллекта. Борода, очки (опять очки... пусть что ли все тогда в очках, кроме кого-нибудь... например, курсистки... да и та, когда позже в волнующих (ее) сценах будет напрягаться, пусть тоже очечки из сумочки достает, и если не надевает, то хотя бы дужку нервно покусывает), а также лоск, но лицо тупое. И этот шон остается сторожить шефа, а молодой ведет сгн в туалет. Знает, что тот слеп, но забывает от избытка чувств, что еще и глух. И пытается заговорить с ним приветливо: я мол не только охрана, хоть служба тяжелая, но все же человек, и вот бы пообщаться, да так все неловко говорит, не потому что глуп, а стеснителен и временем ограничен, хотя смекалку профессиональную должен бы иметь. Ясное дело, сгн никак не реагирует, и охранник окончательно и позорно тушуется. Зато по возвращении ему мило барышня-курсистка начинает улыбаться, и старый волк П начинает сводничать. Краска с лица охранника немедленно сходит, и оно приобретает сначала мертвенную бледность, но затем опять появляется легкий румянец оживления (сообразил, что курсистка — единственная ниточка, могущая вывести его на прямой контакт с сгн).
        Короче, как-то вечером курсистка и охранник мило беседуют в каком-нибудь баре, отнюдь не в том бистро, где встречались и где Боря был. Речь идет об искусстве, с эротическим подтекстом. (Не стоит забывать, что слышно плохо, и удается разобрать лишь отдельные ключевые слова). И об сгн постепенно заговаривают. И тут до парня доходит, что не по злобе сгн с ним молчал. Что делать? Барышню просить вот так привет передать? Он передаст, как же! Придется с барышней зазнакомиться и дружить плотнее, а там чего-нибудь да и получится. Ох как охраннику тяжело! Ему никогда в жизни не приходилось выстраивать медленные многоходовые интриги. Все у него раньше было быстро: пиф-паф, или ногой по морде, результат мгновенный. Можно и показать, подвиги-то: идет бывало продюсер по тверской, а на него банда (лучше панки): а охраннник раз-два по мордАм, и невозмутим, и П невозмутим, привычное дело. Субтильность и GENDER оправдывается: знай НАШИХ. Но тут приходится девушку охмурять и делать вид, и всё не скоро, и врать трудно. И она чего-то подозревает. Врожденная нелюбовь интеллигенции к силовым структурам. Однако дальше проще. Девушка не дура, мила, приятственна и с нею охраннику все легче, хотя сгн в голове неотступно. Они проводят время втроем, охранник учит азбуку, помогает, например, месить глину или там что. Общаются все втроем, всем хорошо. Ну и сгн своим чутьем понимает-таки без посторонней помощи, что люб он охраннику не просто так, а иначе. А вот как — не понимает. И как-то они иногда даже вдвоем остаются, но общение затруднено, а стоит охраннику руку сгн взять, так сразу кровь в голову мороз по коже и еще труднее. Апофеоз: сгн ощупывает охранниковы тело и лицо на предмет более подробного знакомства и поваять. Охранник по-прежнему с дрожью и гипертонией, а сгн — по-скульпторски, по-сгн-ски, как доктор и т.п. Выдающейся выразительности должна быть сцена, лишь бы не целовались. Ну и девица, как служанка на японских гравюрах, из укрытия видит, и немножко, совсем чуть-чуть, расстраивается. И пусть даже, кусая губы (вот тут могут очки у нее появиться...), выходит из темного угла, и по-женски пытается воззвать и возвестить о своем присутствии, но тщетно, они не слышат и не видят ОБА. Вплоть до абсюрда сцена развивается, какие-то танцы втроем. Тут и FLASH-BACK с учителем подверстывается удачненько, незатейливый такой штампик: мальчик учителя ощупывает и лепит, и также с охранником, те же жесты, ракурсы и ритм.
        Сгн — барышне: я не понимаю, что происходит. Охранник общается со мной не так как все, не друг, ни брат, не враг, я ничего не понимаю. Барышня молчит, на их языке выражая недоумение и собственную бесполезность в этом вопросе. Сгн нервничает, боится, начинает раскачиваться из стороны в сторону. Они в машине едут, барышня за рулем. Потом еще пара разбавляющих невнятных сцен. Действие не развивается. Отношения героев все также неопределенны. Все слегка нервничают и мало что понимают.
        В том же кафе, с продюсером. П: я все устроил, вы летите в австралию на гастроли. Билеты на вечер, я провожу в аэропорту, вас там встретят, я буду через день, кое-какие дела. Охранник слышит.
        Аэропорт. Прощание, улетание. Сгн поднимается наконец по трапу, за ним закрывается дверь, крупным планом лицо охранника, камера наезжает на его широко открытые внимательные без очков и слез глаза и тонет в них. Та сторона самолетной двери: лестница в подземный зал, факелы, вроде арены, но зрителей нет, и лишь статисты вяло, очи в землю, слоняются медленно вокруг. Сгн спускается, подходит к стоящей посереди арены ванне (корыту) с полужидкой субстанцией и как был в официальном наряде опускает в нее по локоть руки и пытается что-то ваять. А оно жидкое, с какими-то комьями, растекается. Ноль эмоций. ...
        Машина П с охраной мчится обратно. Поперек дороги грузовик. Стрельба, П убит, шон коннери убит, а охранник все палит и палит. Наконец и его убивают. Грузовик с остатками бригады не спеша отваливает, на заднем сиденье расстрелянной машины Продюсера плачет-заливается младенец. Это для возможной второй серии. Вдруг ведь не убили охранника? Кто знает, авось пригодится... Можно попросту повторить соответствующую сцену из "Двойного удара".
        Ну и зачем после всего это он СГН? Или нельзя было в рамках оБЫЧного киношного реализма все это тонко выстроить? Мол, странный, вялый, трудно... Не-а, нельзя. Хочется-щекочется публики, успеха. Чечетку-нечечетку сбацать, как Саура-то любил. Да полно те, Саура любил канте хондо, то есть фламенко. Птица розова така, Боря, слышь ли? Или тебя вырезали, как подростков? Жаль, Боря, такая могла бы быть линия: дезодорант, афтершейф, одеколон...
        И наконец: с высоты птичьего полета самолета — огромная фалломорфная скульптура посреди круглой площади какого-нибудь крупного города. Хоть бы и при ночном освещении. А если днем, то обязательно оранжевая или малиновая, как договаривались вначале. На фоне этого —

        И уж совсем было бы здорово замкнуть все это в loop: младенца находит учитель, и это оказывается сгн, далее по тексту с самого начала, включая не относящиеся к фильму сцены о женщинах-ню с простынями и о рабочих с рельсами. Никакой второй серии не будет. Впрочем, если продолжить борины приключения, по-прежнему невнятные, цикличные, то почему бы и нет.