* * *

Сползает по листве всклокоченной,
Реке и розе вопреки,
Ночной кораблик позолоченный
Вверх по течению реки.

В пивных мелькают перья дротиков
И раздается смех девчат,
И негры – продавцы наркотиков
Снаружи выходов торчат.

Здесь монстр помятый, потный, скученный
Пьет пиво и глядит в окно.
А где-то, ко всему приученный,
Выходит мальчик из кино.

Как бюсты стянуты обновками!
Сколь стука от железных пят!
И пьяницы с татуировками
Куплет из Леннона вопят.

В моей душе спит гей закованный,
Но мальчик – вылитый Брэд Питт!
Ты прав, товарищ мой заблеванный.
Я знаю: love is all you need.

Вперед, горнист! В конце истории
Сказать: "Спасибо, капитан:
У Гринвичской обсерватории
Чудесен твой меридиан".

ЕЩЕ ГЛОТОК – И В МЕТРО

В кафушке над станцией Ноттинг-Хилл
Сидел я и кофе пил.
Я сел, чтоб видеть проспект в окне,
И было за тридцать мне.
И, чтоб рассеяться, я следил
За тем, кто и как ходил.
(И кто улыбался, и кто трэйдмарки
Какие носил на майке.)

Я видел, как девушка там одна
Не так поднялась со дна,
Как весь остальной улов:
Она как бы шла без углов.
Как будто путь – для нее одной –
Был не ломаной, а прямой.

Ступала медленно – не понять,
Как она обгоняла их.
А дождь пошел минут через пять,
Когда был дописан стих.

В дохрущевской истории, господа,
Было понятие "без следа".
В доэйнштейновской физике, господа,
Было понятие "никогда".
В допетровской эстетике, господа,
Было понятие "борода".
В современной же физике, господа,
Всё навечно, побрито и в никуда.

В доэйнштейновской физике весь наш мир
Был погружен в эфир.
И мы шли так легко сквозь эфир, как нож
Шел сквозь масло, но всё ж
Из-за наших движений эфир весь полн
Был таинственных волн.

Кроссовки, джинсы и майка, без
Картинок, ниже словес.
Для слов и взгляда зацепок нет.
И в этом ее секрет.

Я б выпал из гроба, как из гнезда,
Я сделал бы выпад туда-сюда,
Я б стороны света определил
(по небу) – и попылил.

Пройдя, не затронет, неважно, как близко.
Толпу ей – толпа ей прозрачней эфира.
Наверно, так ходит баскетболистка.
Наверное, это как ходит Земфира.
Наверно, это Земфира.
(Да, именно здесь, изо всех столиц мира –
Конечно же, это Земфира.)

И надо мною скоро асфальта сомкнется пучина.
И я на память оставлю свое капучино.

* * *

В огромных английских парках порой садовник
Не успевает в траве пошарить, залезть в терновник,
Чтоб подобрать всех умерших кроликов или уток.
Труп разлагается; через некоторый промежуток
Всё вкусное съедено лисами и червями;
Скелет продолжает белеть, омываем дождями,
Пока окончательно не истлевает.
Понимаешь: садовник не успевает.
Однако присутствие в парке смерти и тлена
Не ощущается как измена
Парковому искусству, но просто как перемена –
Словно листья, которые то вырастают, то опадают,
Но не как умирают, а как играют.
Так и Лондон роняет зданья, как листья – дуб.
Так теряет свою штукатурку старинный pub,
Плесень черными делает стены его, и букв
Золотых не хватает на вывеске, что above.
Так и будет стоять в ожидании, кто б купил,
Разрушающийся; красивый, как крокодил.
Понимаешь: садовник не уследил.

ФЕНИЛА ЛАНИНА

Простым языком опишу вам, что было.
Таким, как Фенила, вокруг нет числа.
Тебя не могила сокрыла, Фенила,
Поскольку могилу ты переросла.

Отец ее, Ланин Сан Саныч, был ранен
Былым: технарю наблюдать тяжело,
Как Ельцин зимой, как зарею Сусанин,
Выводит Россию босой на стекло.

Тоску я умерил бы рюмочкой шерри,
Искусству доверил бы совести груз,
И с Богом! подальше от запертой двери –
А он еще верит в Советский Союз.

Ее раздражало отсутствие нала,
Отсутствие в воздухе светлых идей,
В метро в тесноте приставанья нахала
И реплики добрых, но грубых людей.

Художник снимал перед дамой бахилы,
Отращивал бачки, умеренно пил,
Курил и порой уезжал на Курилы
(чего-то искал там), но всё же любил.

Шепнул же ей некто, что некая секта
Спасает от мрака пространств и времен
Путем избавленья себя от субъекта,
Которым наш чувственный мир загрязнен.

Я сдвинул ее точку сборки направо:
На рифм жернова полились вдруг слова,
И встала, сияя, крылатая слава,
Настолько красива, насколько мертва.

Фенила сочинила:

Я в жизни не был в казино,
А если бы и был,
Хотя б мгновение одно,
То тут же бы забыл.

Я выхожу из казина,
А дома ждет семья.
И припаркована одна –
Наверное, моя.

Я сдвинул ее точку сборки чуть влево,
И та чистота вдруг открыла врата,
Которой чиста непорочная дева,
Пока ей не скажут, что есть нагота.

Во саду ли во небесном
Ходит дева между книг,
О характере чудесном
О своем нам говорит:

"Я разбойникам прощаю,
Я прибежище сирот;
Гордым девам возвещаю
Бурных дней водоворот"

Опять перешел я к другому примеру,
И сдвинул т.с. на одну чакру вниз,
И слышит она, обратившись в пантеру,
Под полом визжанье испуганных крыс.

Дверная цепочка порвана;
Запоры съедает ржа.
В иные районы Лондона
Ты не пойдешь без ножа.

Подобен пантере, плети ли,
Почувствовав чей-то взгляд,
Не оставляй свидетелей:
Запомнят и не простят.

Домой уходила с занятий Фенила –
Бесовская сила по жилам текла.
И как-то весной (минус пять тогда было)
Сдалась силам зла и домой не пришла.

Прости меня, гуру, безбожную дуру,
Я тут же б и "здравствуй" сказала тебе,
Но ты без ошибок провел процедуру,
И я вся свободна, а ты всё в судьбе.

Прощай, мельтешенье идей, где мишень я
Когда-то для чувств прикрепила своих.
Прощай, всепрощенье, прощай, непрощенье,
Прощай, мой единственный правильный стих.

В свободную рюмку поставлена свечка,
На скорую руку расчертим доску -
Вернись к нам, овечка, родное сердечко,
Развей нам тоску, чем лежать на боку.

Здорово, Фенила! Где муж твой, Данила?
В нирване, как в ванне, приятно дремать?
Он был твоим милым, ты, знать, позабыла?
Откликнись! Тут с нами – отец твой и мать.

Нет, я не дремлю, я стою на пороге,
По тихой унылой дороге пылю,
Не чуя в себе ни стыда, ни тревоги,
Но всех до сих пор невозможно люблю.

* * *

В самолете, возвращаясь из туалета,
Замечаешь, что нет посадочного билета.
Видимо, забыл его в папке, вместе
С ворохом ненужных бумаг, на месте.
Только где оно, место? Поднять ли вопрос в прессе?
Оповестить президента? Кинуться к стюардессе?
Но она не поможет, поскольку она посадит
Где есть место, свободное место, и тем не сгладит
Ощущенья потери. Хотелось бы мне вернуться.
Не затем, что там было удобнее сесть, разуться,
А затем, что что делает меня мужчиной –
Это власть над исчезновениями и прочею чертовщиной.
Я не помню, что там, на месте. Видать, ряд кресел,
На промятых сиденьях – тепло и давленье чресел.
Может, плач малыша. Может, мирные складки пледа
На коленях соседа слева. "Йедиот Ахронот" в руках у соседа
Справа. И пузырьки в кока-коле,
не дождавшись меня, провоцируют Архимеда.

ТАК, ГДЕ ЗДЕСЬ МЕТРО?

В самолете простых теорий,
Где пьют чай и играет джаз,
Хорошо мастерам историй.
Эти вымыслы не для нас.

В арбалеты простых балетов
Не тебе зарядить стрелу.
На носочках простых ответов
Не тебе стоять на углу.

Каждый вздох ваш, колечко дыма,
Поплавком входит в мой лаглинь.
Вы плывете, плывете мимо,
Заслоняя собою синь.

Светит солнце, но ждет работа.
Мне пора бы уж ехать, но
Неохота, так неохота:
Я сижу и смотрю в окно.

Чую, кофе глазам подмога:
За плечами людских фаланг
Проявляется синий лого:
Чаринг-Кросс, а не Ситибанк.

УТРО БЕССОННОЙ НОЧИ

Мир зримый с совершенством не в ладах:
Он полон тайничков и червоточин,
Но горечь приближается – баздах! –
И рот уже не оставляет. Прочен -

Кирпичен вкус. Хоть мне б не этот сорт,
Кислей, да ладно, тонкими глотками -
И мощный, как завод, аэропорт
Становится на время кверх ногами.

* * *

Для трепотни разбитых нас на пар
Беззвучно изо рта выходит пар.

Затем, что удивительная речь
Предпочитает не идти, а течь.

Затем, что удивительного "ты"
От сизый воздух прячется в кусты,

И воздух не сумел бы никогда
Такого "ах!", как умная вода.

Как хорошо, что сильный, молодой.
Мое тепло теряется с водой.

Вода проводит лучшее тепло.
Я постепенно знаю, что трепло.

КУСТ

(О, опять Верницкий о Бродском.
Можно было догадаться заранее.)
В англоязычном сборнике Бродского,
Озаглавленном "To Urania",
Есть такое стихотворение
Под названием "Банкротство Тиверия"
("Bust of Tiberius").
Оно и кончается так:
Ползет почему-то рак
Кучей мусора, и ила срывая пласт,
В обрывках газет читает: "Bust. Bust".
("Банкротство. Банкротство".)
И Бродский в стихотворении намекает,
Что в чем-то он с Тиверием совпадает.
О, не подвергну я такой изощренной пытке
Лису, что гуляет по улице! И улитки
В саду у меня пусть гуляют спокойно! Нет,
Я не покупаю газет,
И, подобно маркизу Де Саду,
Не бросаю их желтые лица на грудь удивленному саду.
Он стоит бессловесен, свободен от мысли, пуст,
И растет только сам из себя, как растет, скажем, куст. Куст.