Труден и тернист путь от А до Я. Запинаюсь на каждой букве, а когда-то умела читать и писать очень хорошо. В раннем детстве пела песни в перерывах между творческим поиском то одной игрушки, то другой: «А-поля, аполя, аполя, поля, поля...» И «Про сову», в которой о сове не было... Да не было, собственно, ничего, кроме определения, коего я не помню.

Может, дело в аудитории? Когда я пела песни, не очень твердо стоя на плохеньких ножках, вокруг меня собиралась вся семья, и даже воспитательница в детском садике, посещаемом редко и неохотно, оценила по достоинству мой опус «Зайчики и кролики - тоже алкоголики». Нет, спасибо, алкоголиков в семье не было, ибо папаша, со слов которого нарисовалось сие, к тому времени остепенился и завязал.

А сейчас, даже если я попытаюсь спеть в голос что-нибудь под настроение патетическое, меня услышат только черви, окопавшиеся внутрях у черешни, и соседи, без того достаточно охуевшие. Во всяком случае, никто не прибежит с микрофоном меня записывать. Поэтому пришлось записать самой, запинаясь на каждой букве этого дурацкого алфавита. Жалко себя.

Как с личным? Спасибо, плохо. В этом нет ничего личного, только общечеловеческое: девочка вспоминает о своем детстве. Святое право любой девочки, умеющей писать буквы от А до Я.

Господи, ты, Боже моя, дай мне счастье... А я тебе камушек подарю, с дырочкой. Очень хороший камушек, и дырочка совершенно естественная. Продень в дырочку нитку и носи на здоровье.

В детстве я мало баловалась. Шалить казалось мне несолидным. Один раз обиделась на дедушку, завернула ластик в фантик от ириски, отдала ему за спасибо, он развернул и потом долго смеялся. А мне почему-то до сих пор стыдно, хотя дедушки давно уже нет, а ириски я сто лет не видела. Впрочем, видела ластики. Ластики никуда не делись, они бессмертны.

Почему я решила писать все это? Потому что Скворцов из области личного пишет и дает почитать. А мне до недавнего времени нечего было почитать в ответ. А потом и Паша из той же области тоже вдохновение за куцый хвостик ухватил, оно побежало прятаться, Паша за ним. Куда оно его привело, не знаю, но там Паша нашел много интересных вещей и дал почитать. А я, что, хуже? Нет пределов моему дарованию.

Сейчас допишу, разбужу Скворцова, пусть читает. Я так хочу!

Вы все передо мной виноваты, сволочи, виноваты в том, что относитесь ко мне так хорошо, что я не могу этого больше выносить. Хотела написать о человеке, которого я люблю, написала о себе. Проглотите! Не к кому приткнуться, хотя пойти куда есть, выбирай - не хочу. Не к кому пойти рассказать все, как есть, а зачем ходить, если говорить все не то?

А ведь и Парфенова Скворцовская тоже об этом пишет. Только попишет, попишет, красиво так, литературные бабьи слезы по бумаге развезет - шрамы, детство, любовь-с, зима-с, лето-с... Трогательно все как, а?

Так вот, попишет себе аллегорически, а потом сама читает и Скворцову дает: «Смотри, как я про одиночество свое и тоску хорошо написала, сильно!» Нет пределов дарованию. Его, ее, моему, ихнему.

А ты, Боженька, куда смотришь? Помнишь про камушек?

Эта страничка к автобиографии не относится, это я про одиночество свое и тоску хорошо написала, сильно. Простите меня, сволочи...

- Хочешь, Катя, поиграем в черешню?

- Конечно, хочу. Что ты, Катя, глупые вопросы задаешь?

У игры в черешню очень простые правила. В тарелке - полкило черешни. Каждая третья ягода - червячкин домик, хотя с виду ничем от обычной черешни не отличается. Нужно угадать, с какой стороны от косточки сидит червячок, а потом разломить черешню и посмотреть. Затем необходимо выгнать червяка и съесть черешню, если угадала. Если не угадала - отдать врагу. Еще можно в качестве компенсации за проигрыш съесть и червяка тоже. Зеро - это ягодка, в которой жильца нет совсем.

- Червяк живет справа.

Он действительно живет справа, потому что слева уже все съел. Каждый угаданный червячок встречается победителем по-мужски. Зачем обижать соперника воплем восторга? Промолчим, ухмыльнемся углом рта, по-хирургически точно вылущим заразу, остатки черешни спрячем за щекой.

Как назло, в двух следующих ягодках искомого не оказалось. Зеро, делим по-братски, тебе половина и мне половина.

Когда закончится черешня, нам снова станет скучно.

- Ну что, Катя, поиграем в людей?

- Конечно, Катя.

Правила игры в людей очень просты. Нужно просто угадать, с какой стороны от косточки сидит червячок.

Каждую ночь я иду в парк, нахожу белую женскую статую и сажусь возле нее на лавочку. Мне удивительно думать, что до полуночи мраморная Венера была горгульей на испанском соборе. И хотя я знаю, что утром она снова улетит в гнездо, высиживать горгулят, которым не дано вылупиться, я не могу в это поверить.

Мы никогда не целуемся при встрече, вместо этого я жму влажной рукой ее холодную лапу, чувствую ее когти и жесткую чешую ладони. Горгулья не спрашивает, как дела или что нового. Она убеждена, что за короткий человеческий век вообще ничего нового случиться не может. Истории жизни, любви и смерти она слушала десять тысяч раз, глядя сквозь витражи своего собора на спины молящихся.

Я не считаю нужным повторяться. Также я не считаю нужным спрашивать, зачем она здесь. Дело в том, что горгулья значительно моложе других горгулий, и они относятся к ней с известной долей снисхождения. Поэтому она ищет себе компанию помладше, чтобы относиться к собеседникам с этой известной долей. И еще ей льстит внимание поэта. Поэт страдает бессонницей и бегает ночью по парку в поисках покоя и вдохновенья. Он читает горгулье свои стихи, обязательно повернувшись в профиль, чтобы она видела печать страдания на его лице. Горгулья в таких случаях бывает очень мила - она оценивает его творчество на три с плюсом. Плюс за то, что он сравнивает ее каменные глаза со звездами на небосклоне своей одинокой жизни и видит в них неземную печаль. Горгулья чувствительна к лести, хотя и ворчит по поводу формы. Ей хотелось бы большего разнообразия. Потом поэт делает себе хорошо, с укором глядя в звезды на небосклоне его одинокой жизни. Горгулья подсмеивается над его чувством. Она уверена, что если бы он увидел ее в натуральном виде и в натуральную величину, у него бы все как рукой сняло.

Поэт, растроганный, убегает.

- Это любовь? - спрашивает горгулья.

- Ага, - говорю, мне и вправду кажется, что это - любовь.

- Я не понимаю, - задумчиво говорит горгулья, - людям приятно оставаться при неосуществленных мечтах. Они от этого расцветают: пишут стихи, которые никто не читает, музыку, которую никто не слушает. В общем, находят себе занятие.

- Зато мечта никогда не поведет себя, как полная дура. Не наступит на любимую мозоль, не создаст прецедентов. Не полезет в душу. Мечта и ее мечтатель - одна сатана. Совершенно гармоничная штука.

- Аминь, - бормочет горгулья. Она думает о вкусных птичках, залетающих к ней на собор. Все остальное, по ее мнению, бесвкусица, - и это любовь?

- Ага, - говорю. Мне и вправду кажется, что это - любовь.

Мимо нас прогуливается парочка. Он приобнимает ее за плечи и сравнивает ее глаза со звездами. Она плотоядно улыбается. Ей холодно и хочется спать.

- Поговори, поговори пока, - комментирует горгулья, - а потом я тебя сожру. Выбью из тебя дурь, сожму твое мягкое горлышко острыми зубками. Это будет твоей единственной радостью. Ты будешь ждать этого и плакать, когда я не захочу это делать. А когда я выбью из тебя дурь и выпью кровь, ты станешь мне неинтересен.

Глаза горгульи мерцают. Это понятные ей ассоциации. Мне холодно, я ежусь.

- Это любовь? - спрашивает горгулья. Я не отвечаю. Я не хочу любви. Говорю об этом горгулье. Она смеется, потрескивая затекшими крылами.

- А чего ты хочешь? За все надо платить, кто так говорил? Или ты такая же, как все, и хочешь мечту?

- Да, я хочу мечту. Пока я хочу мечту, я не стану горгульей.

- Ладно, хватит демагогии. Лучше я тебе спою.

Я не люблю, когда она поет. Ее песня состоит из звуков, которые я слышу каждый день. Это и моя песня тоже, и мне не нравится даже вдохновение, написанное на горгульиной морде: выпученные глаза закрыты, зато открыт утыканный зубами рот, из него на траву падает слюна, отравляя соленый воздух парка.

Где-то на лавочке сидит поэт, слушая песню, думая о том, как завтра он напишет стихи и шуме дождя и шелесте листьев в старом парке.

Теперь я могу уйти, она все равно не заметит. Я почти бегу. Мне кажется, что у меня за спиной неприятно шуршат крылья.

Кому рассказать про котенка? Ему, моему, кому? В раннем детстве лизнул со злости конфету шоколадную, потекла сладкая речка по мохнатому горлышку, обволокла, обожгла. Кончик носа сморщил котенок, кончиком хвоста дернул - фу, гадость. Зарекся впредь.

Наступлю на дисциплинированных муравьев толстой кроссовкой, перережет муравьишку пополам, а мне и дела нет, как он к сладостям относился, просил ли у мамы муравьиной мороженого брикетик, или что у них там сладкого?

Говорили котенку, что сладкое любят добрые люди. Люди может быть, а добрые коты любят мяско. А впрочем, добрых котов не бывает.

Не бывает добрых людей, я знаю. Мысли злые клубятся внутри, согревают улыбку мою. И слезы тоже от злости, от бессилия: говорит мальчик, принесу тебе конфетку завтра, хорошая моя девочка. Не надо мне конфетки, дурачок, а хочется, чтобы принес. Промолчу, однако, я вижу, как котенок в усы посмеивается. Раз, два, три - все по кругу - беру конфетку, улыбаюсь сладко - ой, спасибо... Смотрю через стол, украшенный неизменной вазочкой с шоколадом, и конфету взять сил никаких нет, тошнит даже заранее. Под столом котенку суну, он, деликатный зверек, возьмет мягко и к мусорному ведру - дарить.

Слышал котенок про сладкую жизнь краем уха мохнатого. Вот ведь кошмар какой - снится котенку комната из варенья, кем-то из родственников впрок лет на десять наваренного. Пока все не съешь - не выйдешь. Крутится котенок во сне, лапками сучит, ухом крутит, - должен же быть отсюда другой выход...

Был бы черный ход - вышел бы с него.

Не видеть бы, не слышать ничего. Полетела подружка Танька к небесам, да сладкое к земле потянуло. Летят с неба осколки, не складывается на асфальте правильная мозаика, как же так? Было - не было, кто скажет?

Котенок думает, бывают же люди сладкие, мужчины и женщины. Хозяйка его, например... Горький шоколад лучше, чем соевый, даже на котенкин вкус. Или вот Саня, дылда длинная! Разве не торт с коньяком? Все подходят и кусают понемножку, а ему больно, наверное. А если все сразу съесть, так ведь не дает, вон он какой здоровый пряничный человечек. Да и тошнить потом будет всю жизнь, так что он-то со временем, может, и дался бы кому, только она о последствиях подумает и не будет есть. Скажет, для здоровья крайне неполезно. Попа слипнется, и Саня не сможет выйти. Так внутри и останется, бегать по кругу и думать: «Был бы черный ход, вышел бы с него...»

Куда убежать от всего этого сладкого говна? Куда спрятаться? Надоело жить сладкой жизнью, чужое варенье слизывать, тому, кто сварил, уже не нужное, а выбросить - жалкое. На тебе, Боже, что нам негоже. Бери, бери, не стесняйся, у нас еще такого навалом! Хмурится Бог, а сам доволен - хоть что-то, лучше, чем ничего. Хмурится, а берет, и под стол, персональному котенку, чтобы тот вернул ненавязчиво. Нечего добру пропадать.

Хочешь, котенок, сказку про пряничный домик? Ужасно не хочу. Прояви внимание, вспомни, дура набитая, не люблю я сладкое, я все больше сосиски в тесте...

А кому тогда рассказать? Ему, моему, кому?

Будь проще, дорогая, и к тебе потянутся. Можно подумать, что сейчас не тянутся. Ты - модель, Я - Бог знает кто, и поэтому ты даешь мне советы, а я их слушаю.

Хочется кричать - засунь свои советы себе в задницу и не доставай оттуда никогда. Но ты - модель, и я промолчу.

Все мужчины суть дети неразумные. Кнут и пряник - лучшая политика. Поменьше пряника, побольше кнута - и ты дома. Они должны тебя бояться и нуждаться в тебе больше, чем ты - в них. Так ты говоришь моей подружке Машке, помахивая сигаретой. Тебе легко, потому что у тебя нет мужчины, ты - теоретик, и к практике отношения не имеешь. Ты модель, и все человеческое в немоделях тебя раздражает. Бог создал тебя моделью, чтобы другие слушали твои советы и молчали, понимающе кивая головами. Они любят тебя слушать, потому что ты абсолютно логична, красиво говоришь, твои аналогии - сладкая серединка между комплиментом и оскорблением. Так говорить тебя научил Бог. Ты не без греха, ибо, создавая тебя, Бог знал, люди потянутся к пороку, затем что добродетель - скучна и неубедительна. Впрочем, тебе самой твои грехи неинтересны, достаточно знать, что они в тебе есть. Я это понимаю, но ничего тебе не говорю, потому как ты меня не услышишь. Бог сделал тебя глухой ко всему, кроме собственных твоих слов. Он не хотел, чтобы кто-то поколебал твою убежденность в правоте произносимого тобой.

Ты всегда права. Многие из тех, кто любит тебя, считают тебя провидицей. Может быть, так оно и есть. Твои возможности огромны - ты никого не оставляешь равнодушным. Ты не знаешь снисхождения даже к условно любимым тобой экземплярам, Ты не всегда говоришь то, что думаешь, ибо думаешь редко, и все создаваемое тобой - экспромт и, по большому счету, мираж. Я хотела бы предупредить об этом твоих адептов, но ты - модель, и тебе ничего не стоит разбить мои аргументы в пух и перья. Я не могу предугадать твои действия, так как их логика подчиняется тому, кто рядом, а я не знаю, кто с тобой сейчас. Ты пуста, ты - хамелеон и внутри, и снаружи, тебя невозможно вычислить среди окружающей природы. Только послушав тебя, люди понимают, что ты - модель. Каждый новый опыт наполняет тебя силой и содержанием. Ты - непобедима. Ты будешь уверена в этом, пока не встретишь другую модель, но ты ее никогда не встретишь. Это было бы слишком страшно для тех, кто тебя любит. Ты понимаешь, как ужасно для идолопоклонников потерять свою модель, и ты уверена, что ни один из них не сможет поднять на тебя руку иди обидеть тебя неосторожным словом. Ты же не боишься обижать, ибо любое слово, сказанное тобой, и ранит, и лечит одновременно, и раны, которые ты наносишь, быстро заживают. Забываются и ошибки, ты тоже делаешь ошибки, потому что заранее знаешь развитие событий, и иногда заскакиваешь вперед, говоря то, что следовало бы сказать через день, месяц, год - другой.

Твою ложь невозможно отличить от правды, хотя правду ты тоже доверяешь не всем. Ты свято блюдешь интересы пациента, но ничего не обещаешь, ибо знаешь, что ты - его болезнь, и пока ты рядом, он не излечится.

Ты - модель, модель для сборки, и каждый собирает то, что ему по душе.

Почему ты плачешь?

А есть ли смысл? Нашествовали на Русь дикие татары, и что? Откуда такая азиатчина во мне?

Или вот еще что: приходят во снах персонажи сказочные, давно забытые. Вышел старик к морю, а там царевна-лебедь по воде ходит. Посмотрела на старика ласково, плюнула, дунула и говорит: «Откроется в тебя, старче, великое литературное дарование. Будешь, как Лев Толстой.» «Чур меня, чур!» - закричал старик, а поздно. Сгинула лебединая баба. Так и сидит с тех пор старикашечка, на перевернутом корыте рассказы строчит, а старуха ими печку топит в долгие зимние вечера, дабы старика ее человечество не открыло, и не женило, противу ее воли, на столбовой дворянке Сонечке Мармеладовой.

Во лбу у старика горит звезда, у старухи - Красный Крест, у Ивана-Дурака нос чешется. Не сезон, видать. Всем хорошо, одному Горынычу плохо - руки коротки, писать нечем. Не будет как Лев Толстой Змей Горыныч.

Змеиное дело нехитрое: сижу дома, жду, кто еще нашествует меня завоевывать. Писательское дарование в себе открываю. Нельзя завоевать то, чего нет. Было бы что отнять, отняли бы завоеватели.

Проснулась бы утром ни одна, ни другая, ни то, ни с,. Вышла на кухню, две чашечки на стол поставила: приходи, алмазный, яду налью, закружу, заворожу, будешь как Лев Толстой. Не идет. А не очень-то и хотелось. Музыка - еда для ума, поедим же, братие и дружина, тем более нашествия сегодня не обещали, и завтра тоже. Недосуг витязям по бабам ходить, они романы пишут, стихи, прозу, музыку опять же, а некоторые и рисуют еще. Талантища-то какие, какие матерые человечища! Где уж там покататься, поваляться, Ивашкиного мяса поевши?

Сижу, жду: все царевны сидели, сидели, а потом пера из Жар-птицы и пуха понадергали и сели писать. Витязям в отместку: будем все как Льва Толстая, если, паче чаяния, чего другого не случится.

Плохо Льву Толстому: в стенки гробика колотится неритмично, плачет, оставьте меня в покое, будьте все кем-нибудь еще, я-то, по большому счету, и не нравлюсь вам особо. Вы же все умные, все знаете, а я ничего сейчас...

А писатели улыбаются ехидно в усы: «Прошло твое время, прошло твое время, здесь мы, мы - сила, ибо нас существенно больше, чем тебя; и мы все умеем и можем, как ты, даже еще лучше можем, вот как мы можем. Эх, раз, ухнем, еще раз, еще много-много раз: нам ничего не надо, кроме листочка бумаги, пера, которое нам Царевна-лебедь из крыла уронила, да, жалко, не попала, и относительно твердой поверхности, на коей писать. Нам даже друг друга не надо уже, кроме как затем, чтобы рассказку новую выслушать.»

Не беда, что вокруг жизнь происходит: пробежит, хвостиком махнет, потом еще вернется и ногой поддаст золотое яйцо, чтобы точно разбилось в мелкие дребезги. А Царевнам и Царевичам уже видится, как это происшествие на бумагу ляжет, гладенько так, славно, красиво. Тем более, что баба лебединая глазами зелеными сквозь душу смотрит, и по-бесовски так нашептывает: «Будешь как Лев Толстой! Вольно тебе будет ангелов за крылья хватать. А рыба твоя что, - фигня твоя рыба!»

Оборвать бы ей крылья, посадить бы перед собой на стол, и пусть до конца дней шепчет. Не слышать бы ничего, кроме шепота ее: «Вольно тебе будет ангелов за крылья хватать!» А когда?

Очень хочется, чтобы было о чем писать. Собственно, тем и живем. Соберем Иванушек, дискуссию откроем. Иванушки в рот друг другу смотрят по целому ряду причин. Дураки же, чего с них возьмешь! Перья из ангельских крыл показывают за скромное вознаграждение. Тонкие такие, почти прозрачные. Эфемерные как душа, метафизические такие. Шкурки в печке палят ритуально, чтобы ангелы на запах слетелись. А там из хвостов перьев надергают, и опять друг другу покажут. А кто не успел, тот опоздал. Впрочем, начать никогда не поздно.

А рыба и вправду фигня. Ни перьев у нее, чешуя одна, ни дарований особых, ни склонности к нашествиям. Разве что на нерест сходит. Неинтересно с рыбой, когда вокруг ангелы летают, смотрят сквозь душу зелеными глазами и шепчут: «Еще немного, и будут у тебя крылья, как у нас...»

Тогда и поймешь, говнюк, как это больно - перья дергать.

В детстве я почти не играла в куклы, все больше в пуговицы. Пуговицы жили на шкафу в коробке и не были похожи на людей. Первое делало их труднодоступными, второе - привлекательными. Именно для пуговиц покупались бесчисленные манишки, чтобы возить их с одного края на другой, спасая то от бомбежки, то от землетрясения, то от остающихся на причале, вокзале и взлетной полосе родственников и знакомых. Конструктор тоже был куплен для пуговиц. Квартиры в нем получались маленькие и некомфортабельные, состоящие, в силу конструкции, из одних балконов, зато отдельные. И отсутствие стен и потолков не мешало пуговицам любить друг друга, плодить другие пуговицы и жить долго и счастливо.

Пуговицы никогда ни к чему не пришивались. отчасти потому, что вещи от этих пуговиц давно умерли, отчасти потому, что потеря каждой пуговицы становилась для меня трагедией. Хотя я и догадывалась, к чему изначально были пришиты мои пуговицы - мужчины, темных тонов, большие, многомудрые, сильнолучшие, но в массе своей ужасно некрасивые и аляповатые, явно слезли с папиного или дедушкиного пиджака, пальто; подростки мужеского пола - с брюк; женщины - с зимних бабушкиных платьев; дети - с нижнего белья, как правило, моего собственного. Появлялись среди моих пуговиц и неопознанные штаммы, отлетевшие от гостей и друзей дома и заботливо мной припрятанные, но я никогда не интересовалась их происхождением и прошлым.

Женщин-пуговиц было больше, чем мужчин, совсем как в жизни. Среди них выделялось несколько переливчатых красавиц, холодных, декоративных, светских, обладающих аристократическими привычками, толстыми мужьями и мерзкими характерами. Красавицы никогда не становились воспитателями маленьких пуговиц, врачами и людьми других благородных профессий. Они жили в самоварном портсигаре и были совершенно оторваны от действительности. А пуговицы-милашки и даже пуговицы-дурнушки отдавались благородным профессиям, работали бок о бок с выдающимися красавцами, потом отдавались им, выходили замуж и размножались. Я старалась подбирать детей так, чтобы они были хоть чуть-чуть похожи на родителей. Но даже если они не были похожи внешне, это никого из родителей не волновало. Ибо, во-первых, все пуговицы понимали ограниченность возможностей меня, маленького своего Бога. А во-вторых, они обладали единым и неделимым духом и характером, и, по сути своей, все приходились друг другу родней. Да, да, у них у всех был один и тот же характер, хотя я склоняюсь к мысли, что вообще никакого характера у них не наблюдалось. Уж слишком быстро они на все соглашались, слишком хорошо все понимали, так хорошо, что даже не разговаривали друг с другом. Я, по крайней мере, не помню, чтобы кто-нибудь из пуговиц что-то сказал.

Я отменила смерть и болезнь. У пуговиц даже от самых тяжелых недугов, придуманных ради затруднения перевозки больного в безопасное место, ибо других проблем у пуговиц не было, недужные пуговицы вылечивались сразу по окончании транспортировки и вновь принимались воспитывать никогда не вырастающих детей. Детям пуговиц никакая наука впрок не шла.

Пуговицы часто танцевали. Без музыки, так как были не только немы, но и глухи. У пуговиц не было имен.

Я больше не играю в пуговицы.

Помню я вечер в достоевской пыльной квартирке: сижу, смотрю, слушаю. Скорее всего, это день рождения, и скорее всего, я не хотела сюда идти. Вон он поет: душа вывернулась мокрыми, вялыми губами наружу, ба, какие мы нервные! Не надо на меня слюной брызгать, я не обязанная вам. Тебе надо к врачу, расскажи ему, как тебя распирают твои песни. Главное - орать так, чтобы самому себя не слышать. А там посмотрим, где уж доктору понять глубину твоих страданий, что, голос сорван? Какой талантливый мальчик, это что-то.

А это я пою? Загадочная женская душа, осязаемая с пол-пинка, главное, опять же, понадрывнее и погромче. Купи, человечество, мою жертву, искупи, мне некогда, я песни пою. Волосы в рот, в глаза, закушу прядку, зайдусь криком, а-а-а, моя душа - потемки, пойдем, чего покажу. Вон у вас морды какие серьезные, можно, я тоже с вами поплачу? Обычно я не пою, но сегодня такой хороший вечер, а я такая пьяная, что мне хочется страдать вдвое больше обычного. Слышите, как я кричу?

Это зачем вы на меня так смотрите? Я знала вас в прошлой жизни, когда я была ведьмой, а вы - инквизитором. Я вас в первый раз вижу. Я вам нравлюсь. Хотите, я выклюю вам глаза?

Сколько можно? Сколько можно купить чужого счастья за чужую денежку? Положи мне руку на коленку, родной. Теперь убери. Я читала такой смешной рассказ, я до сих пор смеюсь. Главное - слышать, что говорят вам ваши голоса. Могу порекомендовать хорошего доктора. Когда вы целуете меня вывернутой душой, щеке становится мокро, но я сегодня не кусаюсь, и потому налейте мне чего-нибудь. Что я сказала такого, вы так пожухли, давайте лучше опять смеяться.

Танцев не будет. Я не танцую. Не копируйте мои гримаски, не делайте мне больно, господа. Я давно поняла, что все связующее нас протухло. Скис квасок-то, родной. Спойте еще: чем больше вы наклоняетесь над роялем, тем лучше ваша музыка. Я так хотела бы вам сопереживать, но мне щекотно вас слушать. Когда-то я здесь жила, в прошлом году я была хозяйкой этого дома. Пойдем к другому, но, кажется, мы никогда не уйдем.

Меня здесь по-прежнему любят. Взгляду трудно долететь до вас, на полпути у него началась астма. Покажите мне дверь из Освенцима. И перестаньте меня щекотать, где я могла вас видеть?

Какое у вас знакомое лицо! Не так давно я видела такое же на ком-то еще. Давайте я выпью с хозяйкой дома. Приходите к нам в гости, мы вас очень любим, вы нам так нравитесь, мы просто в восторге от вас. Да, я тоже тебя люблю, и тебя, и твои потемки, и надрыв, и сказочки. Что такое херня, я знаю. Я даже знаю, что такое психоделика.

Сколько можно? Сколько можно здесь сидеть? Я сто лет знаю этих людей, меня от них тошнит. Будем здоровы!

Помню я вечер в достоевской пыльной квартирке: сижу, смотрю, слушаю. Где я могла вас видеть?

Послушайте, ожидаемое, конечно, приедет, но ничего не получится.

А так ли мы хотим, чтобы получилось? О да, мы хотим, но не можем соответствовать.

Нас любили, но нам от этого было ни тепло, а холодно. Отдашь все - хрен получишь чего взамен. Скажут, зачем отдавали? Кто вас просил? Мы взыщем. По всей строгости. Чтобы больше не просил того, чего нам не надо.

Девочки, у меня был красавец, но не пришелся. Или я не пришлась. Вообще-то я лягушек очень уважаю. Пригреешь ее в руках, а она, хлоп, и превратится в принца. Девочки, у меня же был принц!

Стерпится - слюбится. Как бы не так! Ожидаемое опоздало на полчаса. На пути любви стоит электричество и лень. Первое - победимо, второе - нет, потому что ленива - я. Оно не виновато. Эту ночь оно спало одно.

Наверное, меня хотят. Меня нельзя не хотеть. Никаких видимых признаков я у него не наблюдаю. Наблюдаю у себя, но вряд ли мне это интересно.

На балу очередная лягушка посмотрела на меня три раза и вздохнула один раз. В принца пока не превратилась. Очень надо.

Барабаны стучат не в мою честь. Мне же пока гордиться нечем, но болезненно хочется фанфар, ковровой дорожки и чтобы барабаны впредь - только для меня. Боженька, ты мне точно больше ничего не должен?

Я же не отдаю долги только родственникам. С одной стороны, он - Мастер. Я все еще не соответствую, ибо нет такой школы, чтобы умение сразу по способностям, а деньги - по мозгам. С другой стороны, он - плохой Мастер, так что если очень быстро бежать, то я его догоню.

Практика - это полезно, но страшно утомляет. Утомляться я не люблю. Практика - это он, что радует.

Практик - это я. Всегда за собой замечала. Я возьму свое там, где я увижу свое. Так сказал гуру. Не про меня. Про себя. Но я тоже возьму. Надеюсь, нам нужны разные вещи. Мне не хотелось бы, чтобы он брал мое.

Впрочем, у меня нечего брать. После орды лягушек остались только жалкие ошметки и всякое барахло.

Круг замыкается. Ожидание утомляет еще больше, чем практика. Тем более, что ожидаемое, конечно, приедет, но ничего не получится.

Сложных вещей не бывает. Любая вещь рождается под флагом примитивизма, и делается сложной, когда набегают представители всего на свете и сплеча рубят в мелкую капусту того, кто пытается что-то объяснить. Тогда окружающая пустота заполняется недобитыми капустными девушками с кисельными берегами и кисломолочными юношами, которые более ни в чем не уверены.

Простая вещь же тем временем обрастает и матереет, превращаясь в философскую проблему. Кисломолочные юноши становятся ультрамариновыми, а капустные девушки - кислыми. Великий бал откладывается, потому что дилетантов становится все меньше и меньше, любители вымирают, а с профессионалами скучно и не о чем говорить.

Курочка Ряба идет в архангелы, и разносит благие вести тем, кому это совершенно неинтересно. Колобок становится трехэтажным и называет себя эскалопом. Протоколы вскрытия и больничные карты ложатся в основу бестселлеров, по ним даже снимают кину.

Самое обидное, что при таком раскладе мир никогда не сойдет с ума.