Vernitskii Literature ____________________    Молодая русская литература

2002 ПРОЗА

Sapienti sat                

Вольф Вукович Люпин, известный в Средней Европе настройщик роялей и композитор-любитель, прибыл в город пятичасовым поездом. С годами у него выработалась привычка крепко спать в пути: как и все хищники, по-настоящему он оживлялся только к вечеру. У дальних родственников его покойной жены, происходившей из местной ветви Остен-Сакенов, был старинный "C.Bechstein", который, как явствовало из недавно полученного письма, нуждался в его заботливом вниманьи. До мызы было совсем рукой подать, но пускаться в путь на ночь глядя было негоже. Люпин прописался в единственной городской гостинице, оставил в номере саквояж и отправился осматривать провинциальные достопримечательности.

Уже в летах, Вольф Вукович был настоящим, породистым волком: выдержанным, безупречно светским и необыкновенно хорошо воспитанным. Его только начинавшие седеть бакенбарды изящно сочетались со строго-серым деловым сюртуком, дополняя пристальный взгляд серо-стальных глаз из-за стекол золотого пенсне. Он был застенчив и близорук – таким его сделала необходимость, по роду службы, внимательно вслушиваться в нечто, отделенное непроницаемой стеной, недоступное взору. Он охотно слушал Брукнера и Франка, летом езживал на рижский штранд или на Рюген, а зимы проводил в Биаррице или на Минорке. В травоядной части Курляндии он не был с детства.

Городишко располагался на самых задворках герцогства: вдали от Аренсбурга, от хлопотливых пристаней Либавы и Виндавы, и уж тем более – от пышных митавских дворцов, не утративших своего великолепия и после великой войны. Назывался он Хазенпотт, что в переводе с остзейского означало что-то заячье. Волки, должно быть, заглядывали сюда нечасто: так или иначе, Люпин чувствовал себя странным образом неуютно и одиноко.

Стояла та любимая им нежно-грустная пора ранней осени, когда вся местность наяву робко освещается такой же трогательной сепией, какими бывают старые и ломкие фотографические снимки. Держа под локоть витые ограды опрятных бюргерских предсадий, липы по сторонам улиц обреченно роняли желтые тузы пик на сизую брусчатку, и вагон заблудившейся конки, медленно удаляясь, искрил своей нелепой дугой.

Всю последнюю неделю Люпин пребывал в свойственной ему меланхолической раcсеянности: мурлыкал под нос первую тему "Четвертой" или скерцо из "Седьмой", думал о детстве, о годах странствий, подолгу просиживал в столовой пансиона и уходил, не прикоснувшись к тарелке. Ел он вообще мало, был по большей части вегетарианцем, лишь иногда позволял себе диэтическия паровыя котлетки из куропаток и крайне изредка, раз в несколько лет, в обществе Руди и Лобоса – своих гимназических приятелей – заказывал филе миньон. A propos, кочевая бездомная жизнь давно уже отзывалась дурными, наполовину серебряными зубами и несварением желудка.

Сейчас, идя извилистыми улочками к ратушной площади, он вспоминал, как много лет назад гостил у младшего барона Николаи, в поместье "Mon repos" под Выборгом. У них было довольно много общего. У обоих деды впервые сменили беcсребренную гордость черных рыцарских родов на покойную славу и доходность службы у белoго царя. Оба любили изящные искусства: Люпин музицировал, а Павел Людвигович был недурным живописцем и делал отменныe пленэрныe зарисовки красных карельских скал. Оба тяготели к отвлеченным размышлениям и проводили целые вечера в неспешных беседах с сигарами, у камина, в котором то и дело потрескивали смолистые поленья. Занятно было развлекать друг друга раcсказами о гимназических проделках. О каникулах в Нидде. О песчаных косах Полангена. Просматривать ради скуки обстоятельные статьи в тяжелом золоченом томе только что переизданной энциклопедии "Гранат":

"Великое Герцогство Курляндия является в наше время единственной тедескоязычной страной, которой по-прежнему дозволяется содержать заморские владения и сколько-нибудь состоятельный военный флот. Решением Версальской мирной конференции союзные державы признали заслугу Митавы в одержании победы над Четверным союзом и ея помощь при одолении смуты, обуревавшей тогда западные окраины белого царства. Как известно, крупнейшее и в хозяйственном отношении значительнейшее такое владение есть остров Новая Курляндия (быв. Тобаго), приобретенный еще блаженныя памяти Е.В. герцогом Джеймсом I в мае 1654 года. Главный город Новой Курляндии – основанный в том же году Якобсфорт, где до сих пор располагается крепость и военная гавань. Губернатором Н.К. последние двадцать пять лет бессменно служит генерал-маиор барон Вольф-Рюдигер фон дер Остен-Сакен.

(Из сборника "Новая и новейшая история Курляндии", стр. 211-212, под руководством Г.-А. фон Глазенапп. Митава, издательство "Балтикум", 1927 год)" .

На письменном столе в просторном кабинете барона стояла уже успевшая пожелтеть фотографическая карточка с блеклой надписью, сделанной чернилами: "Первый конгресс стран-лимитрофов. Слева направо: Е.В. герцог Курляндии Эрнст IV Бирон, Е.В. король Финляндии Фридрих-Карл I и председатель Грамады Белорусской Народной Республики доктор Игнатий Коловрат. Гельсингфорс, 1921 год". А тем временем белый снег падал и падал на долы, на отлогие спины холмов, на сосны, сгрудившиеся у размытой черты, что отделяла серое небо от окраины просторного поля; и вся та местность виделась теперь, издали, в молочной дымке памяти, то как этот не вполне удачно вышедший дагерротип, то как устланный белою скатертью исполинский стол в трактире на литовской границе...

Размышления Вольфа Вуковича неожиданно и грубо прервал резкий возглас, который он сперва даже не сумел разобрать. Подняв глаза от мостовой, Люпин увидел прямо перед собой худосочного сорванца: белобрысого, косоглазого и лопоухого, с заячьей губой. Мальчишка был одет в коричневые короткие штаны с лямками и темно-зеленую рубашку, а на шее у него красовался пестрый галстух: очевидно, отличительный знак юных разведчиков. Неприлично вылупив свои нахальные, водянисто-голубые глазенки, конопатый недоросль тыкал в сторону Люпина грязным пальцем и истошно орал: "Волк! Волк!!" Вольф Вукович в смущении огляделся было в поисках городового, чтобы объясниться и все уладить. Но никакого городового и в помине не было, а на место происшествия уже спешили шестеро дюжих баранов с закатанными рукавами и зелено-коричневыми повязками службы охраны края. Не обращая внимания на попытки Люпина заговорить с ними, его немедленно взяли в кольцо и повели, что было вполне понятно, далее в сторону ратуши. Зайцегубый мальчуган меж тем несся впереди них, оглашая округу все тем же односложным воплем: "Волк! Волк!!"

Когда бараны вывели Люпина на площадь, у него упало сердце и перехватило дыхание. Казалось, что на ней собрался не только весь город, но и половина герцогства. Густейшая толпа травоядных запрудила ее: быки, козлы, бараны, необыкновенно рослые зайцы, и даже лифляндские свиньи, и флегматичные эзельские тяжеловозы – все были здесь, все стояли единой плотной массой вокруг небольшого возвышения в середине и что-то мычали слитно, неразборчиво и угрожающе.

На возвышении стоял огромный бизон в ситцевой косоворотке – судя по внешности, родом из крестьян бывшей Виленской губернии – и как раз заканчивал речь:

"... которые при свете дня рядятся, елейно осклабившись, в содранные с наших спин овечьи шкуры и воровски бродят среди нас, выискивая себе невинную жертву, а черной ночью крадутся, ощерив свои полные блестящих желтых клыков, дурно пахнущие пасти, по нашим мирным пажитям и по стогнам наших мирно спящих городов, ища подло похитить и изорвать в кровавые клочья нежную плоть нашей молодой поросли. Их мерзкие зевы истекают похотливой слюной, их когтистая лапа уже тянется к непорочному ложу наших милых детей, их зловещий вой гнетет нас долгими лунными ночами. Но ночь ужаса и бесправия пришла к концу. Раздавим гнусную гадину! Смерть извергам-оборотням! Осиновый кол в их поганую яму! Смерть волкам!!"

"Смерть!!" – взревела толпа. Отдельные бараны, из тех, что стояли ближе, обернувшись к Люпину, стали яростно блеять и забрасывать его комьями навоза, среди которых попадались и камни. Вольф Вукович мысленно уже попрощался с жизнью. Но в это время бизон на трибуне сказал: "Поглядите! Вот он, один из так называемых и пресловутых "добрых" волков, раскаявшихся, безвредных, тех, кому мы могли бы милостиво позволить жить среди нас". (При слове "добрых" толпа взревела еще громче, и камни полетели гуще). "Мы, травоядные, – великодушное племя, не в пример кровожадным хищникам, не знающим жалости", – продолжал бизон, – "но необходимо проявлять бдительность. Народное Вече Хазенпотта снисходительно приговаривает пойманного волка к двойному укрощению с последующим выдворением его за пределы левобережной Курляндии". Люпина ткнули в спину прикладом, и, спотыкаясь о кучи навоза, которым его продолжали забрасывать, он поплелся, вслед за конвоирами, к башне дикого камня, где еще с орденских времен находилась городская тюрьма.

Когда на третью ночь ограбленный до нитки, оскопленный и с выбитыми зубами, загнанный дрожащий зверь, бывший еще недавно Люпиным, трясся в выстуженном телячьем вагоне на переезде через Дюну¹, сквозь гнилые доски свистел ледяной ветер и на поля окрест опускались необычно ранние в этом году снежные мухи. Как выяснилось в подвале башни, Остен-Сакенов выслали еще за неделю до его приезда. Ближайшие знакомые жили только в Ревеле, а до него было еще двое суток пути. Люпин свернулся калачиком, положил седую морду на грязный пол вагона и тихонько завыл...

* * *

Несколько лет спустя я случайно встретил его в спальном вагоне-люкс балтийского экспресса "Дерпт–Мемель". Люпин сильно поседел, пополнел, но сохранил вид рассеянной застенчивости и тихого довольства. "Далеко ли направляетесь, доктор?" – осведомился я. – "В Хазенпотт. Городская управа открывает фортепианные курсы для местной молодежи, и меня просили подобрать им хороший инструмент". – "Но как же охрана края и прочее?" – "Ничего-с. Я ведь оттуда родом. И потом они, знаете ли, очень изменились к лучшему в последнее время. Вряд ли посмеют обидеть земляка", – сказал настройщик и отвел глаза.

Наши летописцы свидетельствуют, – и какие у нас могут быть основания не верить им? да и кто дерзнет усомниться в их мудро-взвешенных словах? – что не было в Курляндии монарха лучше герцога Якоба. Всем, конечно, памятны его славные деянья: строительство военнoго флота и круглoго дворца в Рундале, осада Мемеля, покорение Тобаго и Гамбии. Не столь широко известен другой его честолюбивый замысел, который многие годы хранился в тайне, – освоение северо-западнoго прохода в Китай. Весной 1908 года, то есть за десять с лишним лет до упразднения ленной зависимости от белого царства, сиятельный герцог, в своей мудрости предвосхищая позднейшее развитие торговли с Азией, отправил одного из своих самых способных офицеров, Антона Сергеевича фон-Мекка, в длительное и опасное путешествие в Восточный Туркестан.

Вопреки распространившимся впоследствии поверьям, фон-Мекк не был первым курляндцем, кто посетил этот отдаленный край, именуемый также Кашгарией или Синьцзяном. В дополнение ко многочисленным белым консульствам и к гарнизонам недавно занятой Кюльджинской области, фон-Мекк мог раcсчитывать на помощь полковника К.Г.Э. фон-Маннергейма и барона А.П.Николаи, которые в это время как раз командовали операцией по засыпке бездоннoго колодца в некоем Богом забытом селении на полпути между Урумчи и Хотаном (см. об этом нашу статью "Мятежный колодезь"). Однако у фон-Мекка был другой приказ, и, не вдаваясь в подробности, многие из которых и поныне хранятся за семью печатями, скажем только, что приказ этот был выполнен к совершенному удовольствию Его Высочества. Благодарственный рескрипт, доставленный красавцем-фельдъегерем из Митавы, содержал всемилостивейшее дозволение провести отпуск в родных пенатах.

Но как жестока бывает вероломная судьба! Вернувшись из этого во всех отношениях успешного путешествия, Антон Сергеевич истаял, словно копеечная свеча в пасхальную ночь. Мы убеждены в том, что он не мог заразиться уже по возвращении: ведь члены семьи не жаловались ни на что подобное, да и сам возбудитель болезни остается загадкой.

Поначалу его недуг ничем себя не проявил. Вечерами Антон Сергеевич, точно прежде, сидел в покойных креслах у камина, слушал, как дочь разучивает "Грезы любви", курил сигару и читал заглянувшему на огонек соседу-помещику курьезныe статьи из "Ведомостей" ("Курляндския Герцогския Ведомости" выходят и поныне, еженедельно по середам и субботам. Цена на годовое издание три рубля серебром. За доставку в дом в Митаве прилагается пятьдесят копеек, а за пересылку по почте два рубля серебром. Подписки принимаются во всех почтовых конторах герцогства).

Лишь спустя неделю фон-Мекк заметил, что новые и, как ему казалось, на редкость добротно стачанные сапоги стали как будто чересчур просторными. Но разве это хвороба? Антон Сергеевич был еще нестарым, здоровым и сильным человеком, немало испытавшим в своих странствиях. Только на днях, помнится, он с легким смешком раcсказывал Сергею Александровичу Корфу, которого у нас прочили в товарищи министра юстиции: "Веришь ли, Serge, в городишке, где я остановился, был амбань (городской голова), благоволивший белым. Против него из Урумчи было выслано десять тысяч дунган. Но из Зайсана успел подойти батальон белой имперской пехоты, и все десять тысяч немедленно раcсеялись. Одно слово – вояки, хо-хо!" – и он наклонялся за стаканом глинтвейна. Да, фон-Мекк был видавшим виды путешественником. Поэтому он не придал решительно никакого значения тому, что еще через несколько дней сюртук, совсем незадолго до того так плотно облегавший его ловкую фигуру, несколько обвис.

Зато потом все стало разворачиваться скоро и страшно. Подобно одному из тех ночных кошмаров, где, как вы помните, ваше первое лицо, сжавшееся в дрожащий комочек, неизвестно почему боится... ну, например, волка. Это первое лицо (неспящее "я" сна) идет, скажем, по оживленной улице, где волков нет и не может быть – а в следующее мгновение, не выдержав ради приличия ни даже кратчайшей паузы между рождением ужаса и его торжествующим осуществлением, этот ужас неотвратимо сбывается: волк тут же взметается, как из-под земли, перед самым вашим существом и немедленно набрасывается на него, на крепко и беззащитно спящeго, идущаго по улице страдальца: и уж тогда все, пиши пропало!

Да, вот незадача! Шинель, которую фон-Мекк уже давно хотел сменить на новую, так как она была до неприличия коротка, теперь только что не волочилась по земле. Позолоченное pince-nez не схватывало сузившейся переносицы, а вечно тесная фуражка сползала на глаза.

Антон Сергеевич, несмотря на придворный чин и на многолетнюю полувоенную карьеру, был человеком скорее научнoго склада. "Это мы сейчас проверим", – бормотал он себе под нос, надевая как-то утром халат, который с некоторых пор стал походить на платье с длинным шлейфом, – "сейчас мы это разъясним". Хотя шаг у него тоже укоротился, а все коридоры в просторном загородном доме фон-Мекков были по-прежнему широки и просторны, оставалось-то всего-ничего: только пройти из спальни в кабинет, посмотреть в дневнике за 18... год, какого роста он был по выпуске из училища, и сопоставить это с его теперешним ростом.

"Антоша!!" – из будуара донесся несколько визгливый голос супруги Зинаиды Николаевны, урожденной Нессельроде (или фон-дер-Пален. К великому сожалению, никто больше не сможет сказать наверное). "Антоша!" – в коридоре появилась сама Зинаида Николаевна, рослая, полная дама с высоко взбитыми белокурыми буклями и довольно длинным носом, покрасневшим от насморка, а также от причиняемых домочадцами незаслуженных огорчений. Вот и сейчас она разстроенно моргала своими близоруко сощуренными, водянисто-голубыми глазками.

"Что, душенька?" – спросил Антон Сергеевич и подивился тому, каким неожиданно слабым и тонким стал его обычно бодрый, воспитанный плац-парадами голос. "...друг мой поспеши..." – произнесла она с тем недовольным выражением, которое обычно сопутствовало мигрени и нескрываемому убеждению в том, что драгоценный супруг растерзал ея нежную душу. "...как разве дарья тебе ничего не передавала вот это мило у нас журфикс все званы все велели кланяться и обещали непременно быть ливены остен-сакены корфы толли воронцовы фон-дер-гольцы глазенаппы..." Она продолжала перечислять дворян и перемены блюд и щуриться на пламя свечи в полутемном корридоре: "...антоша я тебя не вижу я снова где-то оставила лорнетку оденься по-человечески я тебя умоляю..." и, не оборачиваясь, проследовала в столовую, где уже вовсю гремели посудой.

Струхнув, Антон Сергеевич, отчасти, впрочем, довольный тем, что никто не заметил случившейся с ним перемены, пробирался далее по корридору. Из-за приотворенной двери гостиной доносились толстые, звучные аккорды, по-видимому, одной из прелюдий Листа: старшая дочь Аделаида Антоновна (в семейном кругу – Жижи) энергически, хотя и не слишком искусно, музицировала на рояли. "Papa! Allons-nous aller a Biarriz cette annee?!"² – воскликнула она маменькиным, слегка визгливым тоном, не переставая играть и глядетъ в ноты. "Je ne sais pas, ma chere"³, – пробурчал фон-Мекк вполголоса и юркнул к себе в кабинет, опасаясь почти неизбежного извержения вулкана.

У дверного косяка он измерил самого себя и ужаснулся: шутка ли, за неделю потерять три вершка росту?! А в ширину? Он достал из чулана неведомо как туда попавший портновский аршин и стал прикладывать его повсюду, словно снимая мерку. Боже милостивый! Он весь усыхал, съеживался, неуклонно и равномерно, точно головы над костром у дикарей: кажется, в иллюстрированном приложении к петербургской "Ниве" он когда-то давным-давно читал, что где-то в Патагонии тамошние шаманы весьма искусно усушивают отрубленные у врагов головы и бережно хранят их, как драгоценные талисманы. Но он-то еще жив! Такого страха Антон Сергеевич не испытывал даже во время карательных походов на мятежныe уйгурскиe деревни, когда его дважды ранило и чуть было не взяли в плен. Что-то ворочалось и еле слышно подвывало в нем, но, вышколенный полковой муштрой, он пока держал себя в руках.

За стеной раздался оглушительный грохот – кадет Павлуша, младший сын фон-Мекка, развлекался у себя в детской небольшими пороховыми зарядами – визг Жижи и томные увещевания супруги: "...перестаньте же ах боже мой что за дом вы меня убива-а-аете..." – "Силы небесныe", – подумал Антон Сергеевич, – "Как же я к гостям эдак-то выйду?" В голове пронесся целый поезд диких мыслей о котурнах, костылях, ходулях, о подушке на живот и о женином турнюре в его диагоналевых брюках. Нет, невозможно! Надо сказаться больным.

К счастью, все обошлось как нельзя лучше. Перед гостями ему, конечно, пришлось появиться ("ради душевного спокойствия Зиночки, вы понимаете"), но приглашенные на бал здравомыслящие остзейские дворяне ничего, казалось, не заметили. Лишь две или три дамы сделали ему по-французски комплимент за то, как он загорел в Синьцзяне и как поэтому мужественно выглядел. "Точно лорд Китченер," – прошептала молодящаяся баронесса фон-Икскюль своей приятельнице, заслонясь веером, и вся зарделась, словно девочка-смолянка. Вскоре после этого опасная часть беседы закончилась. Остаток вечера прошел в разговорах о Большой Игре, о кознях Англии ("Послушайте, Мекк, Вы читали последнюю речь Бетман-Гольвега?!") и о выборах в ландтаг. Далеко за полночь все еще пили и играли в вист.

Спустя неделю Антон Сергеевич был, наконец, в настоящей панике. Теперь, глядясь в зеркало, он видел, что от силы достигает роста и стати восьмилетнeго ребенка. Странным было то, что семейный врач, успевший за свою жизнь попользовать три поколения фон-Мекков, ровно ничего у него не находил. По мнению старика, Антон Сергеевич пребывал в отменном здравии, а сделанные измерения были ненаучны и, следовательно, ничего не доказывали. "Фантазии, мой дорогой Мекк, lauter⁴ фантазии", – прошамкал он снисходительно, проверив у больного пульс. В глубине Антона Сергеевича раздалось глухое утробное рычание, и закапало с клыков, но он сдержался.

В противоположность старому доктору, вызванное им из Митавы светило проявило больше любопытства, казалось странно растерянным, долго шушукалось с домашним врачом по-латыни, выписало патентованное средство против похудения и уехало, не забыв получить огромный гонорар. Домочадцы ничего не замечали. Кадет Павлуша испытывал в корридоре действующую модель полевой гаубицы, с нетерпением ожидая возвращения в корпус. Жижи громко играла на рояли и еще громче капризничала. Зинаида Николаевна хандрила, с ужимками читала выписанные из Кенигсберга толстейшие романы Карла Мая о мужественных и благородных североамериканских индейцах, страдала мигренями и разговаривала с мужем главным образом через стену. Единственный скандал разразился, когда ей недостало карманных денег, чтобы дать на чай посыльному из модной лавки: могла ли она знать, отчего ея супругу потребовалось добрых полчаса, чтобы вынести из кабинета на крыльцо серебряный полтинник? Посыльный поклонился в пояс (Антон Сергеевич встал на цыпочки), принял полтинник, раболепно поблагодарил и тут же ретировался, не сказав более ни слова. Прислуга между тем вела себя как всегда: бранилась на кухне, била блюдца и воровала сахар. До барина ей не было никакого дела.

Конец наступил внезапно на прошлой неделе, в четверг. Антон Сергеевич только что произвел очередные замеры (будучи педантом, он даже в отчаяньи продолжал вести аккуратные записи и делать сравнения) и установил, что в последние дни он съеживался все быстрее и быстрее. Делать было нечего, приходилось каяться. Он попробовал телефонировать в Митаву за полковым врачом – "а не то придворнаго лекаря вызвать! какия уж тут церемонии!" – но не смог достать до трубки аппарата. "Зина!" – закричал он в полном разстройстве, – "Павел! Жижи!" Но никто не отвечал: должно быть оттого, что фон-Мекк был теперь ростом в локоть и голос его продолжал слабеть. До ручки двери было тоже не дотянуться, а его армейский револьвер стал слишком тяжел. На веранде слышалось деликатное звяканье чайнаго сервиза, с лужайки доносились тугие хлопки ракеток и радостные выкрики. "Дарья!" – простонал он, готовый зарыдать, и уставился на свои руки, точно собираясь задушить самого себя. Каждый палец был меньше наперстка. "Дарья! Кто-нибудь!!"

Кто бы мог предположить, что человек, подобный фон-Мекку, состоит не из одной комнаты? Тем удивительнее было то, что в этот момент створчатая, складывающаяся наподобие японской ширмы потайная дверца Антона Сергеевича с треском распахнулась, и из темного, душного стенного шкафа, который никогда никому и в голову не приходило открывать, вылетел словно изготовившийся к прыжку в именно это мгновение исполинский матерый волк. Оказавшись на свободе, он неспешно прошелся по кабинету, брезгливо покосился на существо размером едва ли с майского жука, которое еще недавно было фон-Мекком, и навострил уши. За стеной послышался веселый гомон домочадцев, возвращавшихся домой после игры в лаун-теннис.

Яростно хлеща себя хвостом по крутым исхудавшим бокам с торчащими ребрами, свирепый голодный зверь ростом с доброго теленка одним пружинистым прыжком ворвался в гостиную и последовательно зарезал Зинаиду Николаевну, Дарью и визжащую, как собачонка, Жижи. Алыми брызгами заливало обои, занавески; тонкими струйками текло с оскаленной пасти на пушистый персидский ковер. На крик прибежал оторопевший Павлуша, в руках у которого трясся подаренный ему дядюшкой маленький браунинг. Но исступленно мотая окровавленной мордой, волк набросился на кадета, повалил, одним ударом перервал горло и разодрал на куски. Он слишком долго сидел взаперти и по-настоящему проголодался...

Через час, урча и шатаясь от сытости, волк вышел на крыльцо и мутными от крови глазами посмотрел вокруг. Двор был пуст и тих. Солнце садилось за воротами в пыль проселочной дороги. Волк еще раз оглянулся и медленно потрусил по направлению к околице. Мир, полный новых возможностей, манил.

К своему путешествию я готовился заранее, и это неспроста. Если Вы не бывали у нас, то, скорее всего, даже не подозреваете о том, что весной в наших краях поезда ходят, как им заблагорассудится. Железнодорожная колея уже в апреле, а в теплый год – и в марте, начинает непредсказуемо вилять. То и дело она выходит из предписанных ей берегов. Почему? Быть может, она норовит сбежать из-под неусыпного надзора Министерства путей сообщения, чтобы вволю порезвиться на наших еще не просохших ингерманландских полях? словно далекая желтая река, которая в дни вешнего паводка каждый раз заново созидает свое русло, врезаясь в мягкий, податливый лесс. Особенно для молодых горожан поездка за город по весне представляет собой целое искусство.

Итак, знать наперед, какие именно виды мелькнут в окне моего вагона, было бы мудрено. Поэтому маршрут пришлось составлять более или менее наугад. Тем сильней было мое желанье сделать все на совесть. К счастью, мне не чинили в этом никаких препятствий. Месяцами я пропадал в библиотеках, штудируя толстейшие путеводители, читал рассказы бывалых путешественников, восстанавливал по древним летописям полузабытые тропы первопроходцев, открывших наш суровый край. Карту железных дорог, показывавшую местность с точностью до сажени, я держал при себе день и ночь: в конце концов, я истер ее до дыр и выучил наизусть. Всех, кто когда-либо уезжал из города по железной дороге, я, не стесняясь приличиями, допрашивал с пристрастием и их подробные ответы заносил в особую тетрадь. Если бы меня разбудили глубокой ночью, я бы, не задумываясь, выпалил вытверженные назубок названия и координаты самых маленьких полустанков всех окрестных губерний.

Нет, эти годы были, право же, потрачены не впустую. Сколько работы, сколько полезных сведений! без них молодому путнику нипочем не обойтись в дороге. Весь прошлый год, например, я изучал таблицы, составленные опытными чиновниками-путейцами: в этих таблицах были тщательно собраны данные обо всех известных станциях, через которые, вильнув, проходила в тот год наша капризная железная дорога. Просмотрев отчеты за все сто пятьдесят лет, можно было с некоторой надеждой предсказать, какая даль откроется в этот раз за свистком паровоза. А сколько еще можно было бы сделать! Понаслышке мне стало недавно известно, что кое-кто из моих сверстников, томимый, как и я, неутолимой жаждой странствий, нанимал аэроплан и летал над самой насыпью, чтобы хотя бы приблизительно узнать, где она будет в те дни, когда настанет черед купить себе билет.

Но годы берут свое, и все приготовления когда-нибудь кончаются. Вот и мне тоже пора отправляться в путь-дорогу. Самое легкое – добраться до вокзала. Это и вправду проще простого. Покуда молодые недоучки борются с коварным трамваем, который в отместку завозит их куда-нибудь в Пески или на Острова, я не спеша, со знанием дела беру извозчика, и через какие-нибудь четверть часа уже еду по набережной Обводного канала в виду хорошо знакомого желтого здания с башенкой. Да, усердным книгочеям плоды их усилий нипочем не дадут попасть впросак.

Я на вокзале. В прошлом веке у главного входа стояла очень милая часовенка. Теперь, в полном соответствии с духом времени, на ее месте возвышается любимая публикой скульптура: исполинский золотой телец без головы. А в остальном за сто лет Варшавский вокзал мало переменился: строгий чиновник с петлицами, как встарь, выдает мне билет, и отойдя в сторонку, я сажусь на лавочку в ожидании поезда. На дворе весна, поэтому нельзя сказать в точности, когда подадут состав. Пока же стрелки на башенных часах показывают полдень, и я раскрываю книгу, чтобы еще один, последний раз повторить уже выученный вдоль и поперек, но странным образом полюбившийся мне перечень прошлогодних станций.

Мой дорогой друг, я знаю, что и Вы тоже любите читать. В часы вокзального переполоха, среди грубой толчеи, пудовых мешков, колючих шинелей, птичьих клеток и бездомных псов, среди грязных метлахских плиток, изломанных зонтиков, мелкого бумажного сора, шарканья стертых подошв, вида забрызганных подолов и кожаных саквояжей на кривых коротких лапках, среди пьяных воплей из буфета, хлопанья голубиных крыльев, лязганья чемоданных язычков, влажных газетных листов, сутолоки, спешки – среди сего среди иного такого скучного пустого люблю когда чиста страница и ею ею заслониться от предотъездной суеты нырнуть в наивные мечты о дальних станциях о воле о паровозе в чистом поле когда развеет белый дым в тумане утром молодым... – и далее без остановок. Не все ли равно, о чем сказанье? Какое дело мне до того, что за письмена глядят из перебираемых нетерпеливыми пальцами строк? Хорошо уж и то, что время за книгой пролетает, как единый миг, и скоро, чаю, уже скоро надутый от важности путеец в нелепой красной шапке сорванным тенорком возвестит посадку в предназначенное судьбою купе.

Но вот и кончилась моя книга. Удивительно, как быстро, как неумолимо истончается и сходит на нет то, что завлекало и держало в медовом плену! а каким упоительно долгим, каким сливочно-вязким казалось поначалу это обещанное: словно сон свободы, словно сладкий и темный колодезь... Но на поверку одно лишь постылое ожидание тянется и безотрадно тянется, слегка заворачивая влево, до самого горизонта, точно как бесконечный и бесстыдно грохочущий товарный состав, для поездки на котором – и без того нежеланной – твой билет первого класса наверняка не подойдет.

Я закрыл книгу, встал со скамейки и глянул на башенные часы. Стрелки показывали полдень. Неужели я присел только на мгновение? Любители спешки, где вы? куда вы все разбежались? Вокруг царила странная тишина, которая на вокзале случается разве в те крайне редкие дни, когда его закрывают по случаю отбытия высочайшего поезда. Однако, поблизости не было ни жандармов, ни оцепления из гвардейских офицеров. В недоумении я прошел через полуоткрытые задние двери туда, где начинались платформы, семафоры, пути... Перрон был совершенно пуст, и только смятый нумер "Ведомостей", шелестя, приплясывал в порывах неласкового ветра. Подойдя, я наступил на газету и наклонился, чтобы разглядеть первый лист. Под незнакомым заглавием стояла дата. "Первое марта," – пролепетал я внезапно похолодевшими, серыми губами. "Первое марта..." Сердце мое упало, а по спине пополз предательский озноб. "Пер... Не может быть..."

Я вышел на улицу. Там, как ни в чем ни бывало, продолжалось обычное для этого времени коловращение делового дня: гремели какие-то фуры, со звоном проносились трамваи, прохожие с пустыми запыленными лицами катили ручные тележки, волокли тряпичные узлы... Невзрачного вида мужичок в мышином мундирчике, по всему – полицейский, странно скособочившись, шагал ко мне навстречу. "Что Вам здесь нужно?" – спросил он меня без малейшей попытки показаться учтивым. Моя растерянность была так велика, что я и не подумал возмутиться. "Я ждал поезда, но зачитался и, верно, опоздал", – только и смог вымолвить я, – "не знаете ли Вы, когда придет следующий?" "Да Вы что, пьяны или с луны свалились?" – раздраженно ответил полицейский, – "вокзал уже больше года, как закрыт. Музей делать будут вместо вокзала. Газеты читать надо!" – продолжал он с нараставшим недовольством. В полном смятении я взмолился: "Простите меня, господин полицейский, я вовсе не пьян, со мной что-то случилось. Я, кажется, отстал от своего поезда... Не скажете ли Вы мне, какое сегодня число?" – вдруг спохватился я, видя, что он, махнув рукой, пошел было прочь. Но вместо ответа полицейский в негодовании только указал на стену вокзала, где на фанерной доске был наклеен свежий номер газеты, и, качая головой, отправился восвояси.

Я подошел к доске и проверил дату. Со дня, выставленного на моем билете, прошло тридцать лет.


_______________


¹ р. Западная Двина.

² "Папаша! Мы поедем в этом году в Биарриц?" (искаж. фр.)

³ "Не знаю, моя милая." (фр.)

⁴ "одни лишь" (нем.)